Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 56)
Целый вихрь мыслей и воспоминаний проносится у вас в голове, и вы думаете: да, это Иерусалим смерти и расплаты, именно здесь проходит граница между Царством Небесным и адом.
Вот, казалось бы, и подтверждение, но очень скоро вас опять одолевают сомнения.
– Нет, это все же не тот Иерусалим, что убивает. Почему должен он кого-то убивать? Трубы архангелов не слышны, они слишком далеко, а адский огонь погашен.
Вы идете дальше вдоль Стены Плача и попадаете в северную часть города. Голый холм за городской стеной, по преданию – это и есть Голгофа[22]. В нем есть пещера, где задолго до Христа записана книга Плача Иеремии. У стены купель Вифезда, где случилось исцеление расслабленного. Под рядом арок проходит Виа Долороза.
Это Иерусалим безутешного страдания и примирения.
В этом мрачном месте вы остановитесь и призадумаетесь.
– И это не тот Иерусалим, что убивает людей.
От Голгофы вы идете дальше на запад, и вот тут вас ждут большие перемены. Вы попадаете в другой век, даже не век, а в другое тысячелетие. Новый город, солидные здания миссий, большие отели. Вот владения Русской православной церкви: собор, больница и постоялые дворы, вмещающие до двадцати тысяч паломников. Красивые, современные дома консулов и священников. Яркие лавки, где пилигримы покупают дешевые сувениры, стилизованные под древние реликвии.
Здесь же расположились опрятные немецкие и еврейские земледельческие колонии, монастыри, благотворительные заведения. На каждом шагу вам встречаются монахини и монахи, сестры милосердия, священники и миссионеры. Тут же поселяются археологи и ученые, изучающие историю Иерусалима, и пожилые английские дамы, почему-то решившие, что этот город – единственное место, где можно достойно провести старость.
Миссионерские бесплатные школы – и не просто бесплатные: они предоставляют ученикам жилье, обеспечивают одеждой, питанием и всем необходимым – лишь бы завоевать их души. Здесь же миссионерская больница, куда чуть не насильно зазывают: приходи, мы тебя вылечим, это ничего тебе не будет стоить – только конвертируйся в нашу религию. Здесь проходят молитвенные собрания и церковные службы, здесь идет ни на секунду не прекращающаяся жестокая борьба за уловление душ.
Здесь католики поливают грязью протестантов, методисты ругают квакеров, лютеране – реформаторов, русские – армян. Никто никому не верит. Идеалисты ненавидят знахарей и колдунов, всякий верующий видит в соседе еретика. Все ненавидят друг друга – разумеется, к вящей славе Божьей.
И вот здесь вы найдете то, что искали. Это иной Иерусалим. Иерусалим – охотник за душами, Иерусалим лжи, клеветы и оговоров.
Это как раз тот Иерусалим, что убивает людей и калечит их души.
С того времени, как в колонии поселились шведские крестьяне, отношение к гордонистам изменилось, это заметили все.
Начиналось, как всегда, с мелочей. Почему-то перестал кланяться при встрече вежливый методистский проповедник. А кроткие и благочестивые сестры Сиона из монастыря у арки
Справедливости ради: никто из колонистов особенно по этому поводу не огорчался. Когда американские туристы, которые посетили колонию и весь вечер оживленно болтали с соотечественниками, на следующий день не явились, как было назначено, – тоже не обратили внимания. Миссис Гордон, улыбаясь и пожимая плечами, рассказала, что столкнулась с ними на улице и – представьте! – эти поросята прошли мимо и даже не поздоровались.
Но потом дело приняло более серьезный оборот. Две девушки из колонии пошли в недавно открывшийся большой магазин у Яффских ворот, и приказчик пробурчал несколько слов – смысла они не поняли, он говорил, видимо, по-гречески, – но выражение лица, а главное – тон, каким он произнес эти непонятные слова, заставил их покраснеть.
Колонисты удивились. Возможно, какая-то случайность.
– Видимо, кто-то опять распространяет про нас нелепые слухи, – сказали колонисты. – Ничего, такое уже бывало. Пройдет и забудется.
Гордонисты со стажем вспоминали: и правда. Не впервые. О них уже много раз распускали отвратительные слухи. Говорили, что они не дают своим детям должного воспитания, что живут колонисты на средства некоей богатой вдовы, которую уже почти разорили, что они не позволяют заболевшим получать медицинскую помощь – вроде бы нечего вмешиваться в промысел Божий. Раз суждено умереть – умирай. Дальше – больше: гордонисты якобы собираются перейти в ислам, им нравится вести ленивую и разнузданную жизнь, и они только делают вид, что проповедуют некое «истинное» христианство.
– Наверняка что-то в этом роде, – сказала миссис Гордон. – Опять наговоры. Но не волнуйтесь: клевета требует пищи. Если ей нечем кормиться – умирает.
Может, так, а может, и нет. Внезапно прекратила приезжать вифлеемская женщина, снабжавшая колонию фруктами и овощами. Они съездили к ней, пытались уговорить – но та была непреклонна. Ни бобов, ни кольраби больше вы от меня не получите.
Это уже серьезно. Они поняли: по городу о них ходят унизительные и оскорбительные слухи. Что-то такое, что настораживает всех, и богатых, и бедных.
А вскоре произошло еще одно, более серьезное событие. Несколько шведов пошли в храм Гроба Господня. Мимо прошла группа русских паломников. Поулыбались друг другу, вполне доброжелательно, но вмешался грек-священник. Он сказал русским несколько слов. Добродушие как ветром сдуло. Осенили себя крестом и, сжимая кулаки, поглядывают на шведов. Вид такой, будто собираются выбросить непрошеных гостей из церкви.
Совсем рядом с Иерусалимом обосновалась колония немецких крестьян. Они переехали сюда из Яффо. Немцы хотели избавиться от преследований, которым они подвергались на родине, но просчитались: то же самое началось и в Палестине. Им грозило полное уничтожение, но они выстояли; колония росла и процветала. Продолжали покупать землю, и теперь можно было встретить немцев во многих уголках Палестины.
И как-то в дом мисс Хоггс пришел немецкий колонист и попросил разрешения поговорить с миссис Гордон. Он был совершенно откровенен – сказал, что про американских колонистов ходят дурные слухи.
– Это все миссионеры. – Он неопределенно махнул рукой в сторону западной части города. – И я бы не стал продавать вам ни мясо, ни муку, если бы на себе не испытал. И я, и вы понимаем: у вас за последнее время слишком много сторонников. Это им спать не дает.
Миссис Гордон, само собой, спросила, в чем их обвиняют.
– Говорят, неправедной жизнью живете. Говорят, даже браки запретили, хотя на то и есть Господня воля, тут уж мало кто сомневается. Грешники все до одного, американцы – вот что они про вас говорят.
Колонисты не поверили своим ушам. Но скоро поняли: немец говорил правду. Чуть ли не все считают их закоренелыми грешниками. Христиане в Иерусалиме вообще не вступали с ними в разговор. В гостиницах предупреждали – в американской колонии лучше не появляться. Странствующие проповедники иногда забредали, но потом многозначительно покачивали головами: мол, ничего такого мы не заметили, но какие могут быть сомнения: грешники, вот они кто.
И ретивее всех были соотечественники миссис Гордон, от консула до медсестры.
– Позор нам всем! – кричал и они. – Давно надо было выгнать это отребье из Святого града Иерусалима.
И что же предприняли умные и опытные колонисты? Ничего. Они не предприняли ровным счетом ничего. Пусть говорят, решили они. Со временем осознают свою неправоту.
– Мы же не можем обходить дом за домом и доказывать свою невиновность.
И утешали друг друга: пока мы вместе, пока у нас царят любовь и согласие, мы счастливы и ничего не боимся.
– Больные и нищие Иерусалима нас пока не сторонятся. Будем считать, что вся эта история – очередное испытание, посланное нам Богом.
А шведы держались особенно твердо – они восприняли клевету на удивление спокойно.
– Значит, мы, крестьяне, приехали в город Спасителя, чтобы бездельничать и развратничать? Если они там настолько глупы, что поверили, – ну что тут сделаешь? Кому интересно, что дураки болтают?
Хуторяне из Даларны стойко сносили презрительные взгляды и демонстративные плевки на мостовую при их появлении. А кто-то даже сказал, что это особая честь: сносить плевки и угрозы в городе, где издевались над Спасителем и распяли Его на кресте.
Так прошла зима. Зима… Произнося это слово, шведы удивленно переглядывались. Какая же это зима?
В мае дочка присяжного Гунхильд получила письмо от отца. Он писал, что мать ее умерла. Все письмо было выдержано в спокойном тоне. Рассказал о болезни, о похоронах – а в конце не выдержал. Видно, ярость одолела. Чуть не ломая перо, крупно и с нажимом написал на полях вот что:
Гунхильд сунула письмо в карман фартука. Никому не сказала ни слова.
Она нисколько не сомневалась: так оно и было. Родители, сколько она себя помнила, всегда очень заботились о репутации семьи. Эту черту, должно быть, унаследовала и девушка: ни один человек в колонии не страдал от лживых слухов так, как страдала Гунхильд. Не помогало даже знание, что никакой вины за ней нет; она настолько огорчалась, что стеснялась показываться на людях. Эти отвратительные слухи даже для нее были как открытая рана, а теперь злые языки довели до смерти ее мать.