Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 55)

И что же вы думаете? Перешагнув порог колонии, миссис Хаммонд не покинула ее до самого отъезда. C утра до позднего вечера она оставалась там. Сидела на утренних приемах врача, мистера Юнга, помогала, чем могла, потом отправлялась с миссис Гордон в город, в магометанский квартал, – поговорить с несчастными, полностью отрезанными от мира женщинами-мусульманками. Побывала и в школе, где дети бедняков получали бесплатное образование.

В эти дни она постоянно думала – а почему бы и мне не начать такую жизнь? Помогать нуждающимся – что может быть благороднее? Может, хоть так мне удастся загладить мой поступок, не горевать дни и ночи напролет, не корить себя: как же могла я оставить любимого мужа умирать в одиночестве? Если даже не загладить, то как-то оправдать: вот, я живу не зря, приношу пользу людям, которые в ней нуждаются. Это нечто совсем иное, чем вести пустую, заполненную только развлечениями жизнь богатой наследницы. В этом есть высший смысл. И даже предательство уже не предательство, а искупление.

Мысли эти не давали ей покоя, и, когда пришла пора уезжать, она поняла, что должна присоединиться к гордонистам. Миссис Хаммонд была почти уверена: такое решение вернет ей желание жить. Но она не могла просто остаться – надо было попрощаться с матерью.

Попрощаться… если бы все было так легко! Мать пришла в отчаяние: подумать только, ее родная дочь собралась вступить в шайку каких-то нелепых мечтателей! Она погибнет! И, поскольку она обладала куда более сильной волей, чем дочь, вынудила бедную миссис Хаммонд отменить решение.

Она осталась в Америке, но разве такую жизнь можно назвать жизнью? Желание жить осталось там, в Иерусалиме. И через несколько месяцев миссис Хаммонд умерла. Все свое наследство она завещала колонии гордонистов. Это все, что она могла сделать, чтобы помочь им продолжать тот путь, о котором она мечтала до последнего дня.

В тот год, когда хуторяне из Даларны прибыли в Иерусалим, дожди начались уже в августе. Весьма необычно для Палестины – до октября или даже ноября здесь стоит засуха. А тут – в августе! Причем не просто дожди, а настоящие ливни. Такие обильные, что вся земля покрылась свежей зеленью и всю осень у жителей был доступ к свежей воде. Жара спала. Приятная, теплая погода держалась до Рождества.

Гордонисты вздохнули с облегчением – они поздно сообразили, какую ошибку совершили, пригласив непривычных к жаре крестьян из Даларны приехать в Палестину в разгар лета. Если бы не необычно ранние дожди и наступившая прохлада, все могло бы кончиться плохо.

Миссис Гордон решила – было бы глупо не воспользоваться прекрасной погодой и не показать шведам страну, про которую они столько слышали и читали в своей Библии.

И эта экскурсия надолго осталась самой светлой, самой радостной памятью. Элиаху пришлось вернуться к своей прежней профессии проводника и переводчика. Он сначала перевел новоприбывших через холмы Самарии к Тивериадскому озеру, оттуда они спустились по долине Иордана к Мертвому морю, а потом поднялись в Хеврон. Обошли Вифлеем и вернулись в Иерусалим.

Поход был пешим, палатки самые простые, еда тоже. Но никто не жаловался и не унывал, наоборот – шли под пение псалмов, а когда подходили к какому-то с детства известному месту, почтительно умолкали и переглядывались. Страна и в самом деле была мало населена, но попадавшиеся по дороге немногочисленные села носили знакомые из Библии названия. Они как-то повстречали двоих седобородых стариков в длинных рыжих хитонах и повязках из верблюжьей шерсти на головах – вылитые Авраам и Моисей. Хуторяне одобрительно оглядывались на пасущиеся в предгорьях отары овец и коз. А верблюжьи караваны? Так легко представить себе трех королей-волхвов, которых звезда ведет к колыбели младенца Иисуса. А вон те женщины у колодца с кувшинами на голове – именно к таким обращался Иисус, когда говорил «не плачьте обо Мне, плачьте о себе и детях ваших». И рыбаки в коротких одеждах шли в воду и закидывали сети точно так, как во времена Христа.

Элиаху за лето с помощью американских шведов более или менее выучил язык, и он рассказывал хуторянам, как трудно пришлось гордонистам в первое время, как радовались они победам и горевали, если что-то не удавалось. И на дорогах и тропах Святой земли вновь и вновь звучали его вдохновенные речи: Господь не даст погибнуть своей стране, освободит ее от захватчиков – хотя бы в память о святых, когда-то населявших эту землю.

Когда шведы услышали историю про кораблекрушение, о Господнем откровении, донесенном до людей спасшейся миссис Гордон, они немного обеспокоились. Они-то тут при чем? Им бы очень хотелось разделить искреннюю веру гордонистов: все творимые ими добрые дела не пройдут мимо ока Спасителя, и Он не даст Своей земле зачахнуть. Но пока им казалось, что здесь их ждут страдания и лишения, и больше ничего.

Как-то вечером, за ужином на очередном привале, кто-то уверенно сказал:

– Да, нас ждут лишения и страдания. Может быть, в этом и есть Божий промысел.

Хельгум посмотрел на говорящего укоризненно и рассказал о некоем моряке, который читал «Отче наш» и молился за погибших.

– Откуда ты знаешь, Хельгум? – пожала плечами Гертруд.

– Знаю. Потому что этот моряк раньше был бродягой, нигде не задерживался, искал, где получше. Но с того момента он понял: надо жить так, чтобы в любой момент не бояться умереть. Я знаю об этом потому, что этот моряк – я сам.

Услышав эти слова, шведы обрадовались. Потому что дорогу в Иерусалим указал им не кто иной, как Хельгум. Они сидели, смотрели на высыпавшие в черно-синем бархатном небе звезды и поражались, как искусно Господь плетет цепочку человеческой жизни, звено за звеном, как нанизывает случайности, которым в конце концов суждено определить судьбу каждого живущего на земле. Никому этой участи не избежать. Им стало спокойно и даже весело. Они поняли: Господь призвал их помочь вернуть Его земле ее былую славу. И не только лишения и болезни ждут их, но и радостный труд в Господних виноградниках.

Святой град Господен, Иерусалим

Это правда – не каждый крепок душой и телом настолько, чтобы долго жить в Иерусалиме. Даже если не брать в расчет климат или заразные болезни – нет, далеко не каждый. Люди гибнут. Святой город вгоняет их в меланхолию, депрессию – и убивает. Не проходит и пары недель, и вам сообщают: вот, умер. Такой-то и такой-то умер. Царство ему Небесное. И не надо спрашивать почему. Ответ один и тот же, с пожатием плеч:

– Иерусалим! Его убил Иерусалим.

Приезжему такой ответ кажется диким. Как это может быть? Как город может убить человека?

Прогулявшись по Иерусалиму, скептик задумывается. Хотелось бы знать, что они имеют в виду. Я хочу видеть этот ужасный, этот грозный Иерусалим, который то и дело убивает своих обитателей.

Что ж… вы, к примеру, решили прогуляться по городу. Вы входите в Яффские ворота, минуете гигантскую, полуразрушенную крепость Давида и идете по узкой улице к воротам Сионским. Тут же, прямо у стены, расположилась турецкая казарма, оттуда доносятся военная музыка и звон оружия. Проходите армянский монастырь с толстенными стенами и запертыми на бревенчатые засовы воротами, тоже похожий на изготовившуюся к осаде крепость. Еще подальше, за городской стеной, – серое, массивное строение. Могила Давида – так его здесь называют, и вы сразу вспоминаете – вы же не где-нибудь, вы же на Сионе, горе царей Израиля!

И вы начинаете думать, что вся эта невысокая гора – не что иное, как огромный свод, а там, внутри, сидит на троне царь Давид в золотой мантии, с жезлом, простертым над Палестиной и Иерусалимом. И что все эти полуразрушенные строения, напоминающие завоеванные беспощадным врагом крепости, – вовсе не крепости, а царские хоромы, холм в отдалении – Храмовая гора; что вот этот овраг, долина Еннома, был до краев забит трупами и залит кровью иудеев, когда римляне разрушили Иерусалим.

Очень странно бродить по этим местам. Так и слышится звон оружия, боевые кличи, видятся толпы штурмующих стены города всадников, тучи стрел, вопли раненых, проносятся на боевых колесницах цари и полководцы.

– Это кровавый, беспощадный Иерусалим, Иерусалим насилия и вечной борьбы за власть, – ваши губы прошепчут именно эти слова.

Вполне возможно – именно эти слова. Но вы тут же пожмете плечами – и что? Когда это было? Давно, очень давно не слышен в Иерусалиме звон мечей, давно, очень давно не лилась потоками кровь.

И вы идете дальше.

Городская стена поворачивает, спускается к востоку, и вы попадаете в совершенно иной мир – библейский. Святой, волнующий и непонятный мир. Здесь вспоминаются первосвященники и служители храмов, здесь вы видите Стену Плача. Раввины в алых или ярко-синих бархатных кафтанах прижимаются к холодной, сложенной из розовых каменных блоков стене и рыдают – оплакивают разрушенный храм, его упавшие и рассыпавшиеся стены, надстройки и балюстрады. Все, что осталось от храма, – Стена Плача. Массивная и безмолвная, символ былого величия иудеев. Вот и рыдают раввины – об умерших гигантах, о заблудших священниках, о царях, имевших глупость отрицать Всевышнего и понесших такое жестокое наказание.

Гора Мориа, Храмовая гора. За ней Иосафатова долина с ее бесчисленными гробницами. А по другую сторону долины, которая скорее ущелье, чем долина, вы видите Гефсиманский сад и Масличную гору с постаментом – место вознесения Христа. На этом же постаменте Иисус будет стоять в день Страшного суда. Вы моментально представляете Христа – вот он держит в руке конец тончайшей нити, а другой конец ее на Храмовой горе в руке Магомета. И усопшие должны перейти по этой нити через Иосафатову долину. Праведники перейдут, а грешники низвергнутся в преисподнюю.