Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 50)

Работа нашлась для всех.

Гордонисты, старожилы колонии, занимались главным образом школой и благотворительностью: помогали бедным и больным. Пока они были одни, для ежедневных практических дел приходилось нанимать местных. Но вновь прибывшие предложили все заботы о пропитании взять на себя. Это не легкое дело: кормить изо дня в день больше ста двадцати человек. Но есть же и другие дела! Женщины из Даларны взялись и за стирку, а потом появились прядильные и ткацкие станки. Они пряли, ткали и обшивали всю колонию. Одежда, ковры, скатерти, полотенца – не покупать же все это на сто двадцать человек!

Поводов для недовольства у хельгумиан не было. Но самое главное – их поразил и обрадовал оказанный им радушный прием. Пока еще они не могли разговаривать с американцами – попросту не понимали друг друга. Но только слепой не заметил бы, что те делают все, что в их силах, чтобы новички чувствовали себя как дома. А американские шведы в один голос нахваливали шведских шведов – лучше людей они и в жизни не видели. Работящие, всегда готовы помочь, злого слова не скажут. И ни словом, ни делом не показывают, что они чем-то выше, хотя могли бы. Крестьяне, конечно, но состоятельные, владельцы больших угодий и поместий – все продали с молотка. А как они рады оказаться на Святой земле! Как дети. И дети их такие же: мужественные, терпеливые и веселые.

А для хуторян главным было вот что: они в городе Христа. В Иерусалиме. Никогда не думали, пока не приехали, какое это счастье: дышать тем же воздухом, которым дышал Иисус, ходить по тем же камням, что и Он, черпать жизненные силы из оставленных Им заветов.

Все бы хорошо, ни облачка на горизонте – но вот как раз это и омрачало жизнь. Многие задумывались: а смогут ли они выжить на Святой земле? Иногда казалось, что в этом городе каждый глоток воздуха напоен смертельным ядом. Неужели Господь этого хотел? Неужели Он привел их сюда только ради того, чтобы дать им полюбоваться первыми рассветными лучами вечного блаженства и сразу умереть?

Хельгумиане сидели молча и предавались этим грустным мыслям, когда дочь учителя Гертруд вскочила, будто ее подбросила пружина.

– Видите? Видите? Неужели вы Его не видите? – Она смотрела в сторону Иерусалима и даже схватилась за спинку стула, чтобы не упасть.

Сам город из колонии виден не был, его заслоняли холмы. Гордонисты считали, что один из этих холмов и есть Голгофа, хотя католики и православные считают иначе.

И Гертруд заметила на вершине именно этого холма фигуру, довольно четко выделяющуюся на фоне лунного неба. Заметила и показала пальцем: человек в длинной хламиде. Он держит большой крест, а вокруг головы его торчат колючки тернового венца.

И не только она – увидели все. Некоторые бросились к балюстраде террасы, оттуда наверняка лучше видно. Но большинство замерли, будто волшебное видение лишило их возможности двигаться.

Но видение ли? Что за видение, которое видят все одновременно? Бывает ли так? Несомненно: человек в терновом венце и с крестом в руках стоял на вершине именно того холма, где, по поверью, свершилась неправедная казнь. В мертвенно-зеленоватом лунном свете он выглядел неестественно огромным, никому даже в голову не пришло, что это может быть обычный земной человек.

– Несчастный безумец, – поспешил успокоить взволнованных сельчан Хельгум. – Я уже много раз его видел. Ему взбрело в голову, что он приговорен носить Христов крест, пока кто-то не выразит желание принять на себя его ношу.

Но никто вроде бы и не слышал разъяснение. Никто не мог оторвать глаз от невероятного видения – ничем иным, кроме чуда Господня, объяснить его не могли.

Шум, произведенный колонистами, когда они бросились к перилам, грохот роняемых стульев наверняка привлек внимание и того, кто стоял на холме. Он медленно повернул голову и долго на них смотрел. Потом поднял крест, взвалил на плечо и начал спускаться с холма. Им были слышны мученические стоны и скрежет тяжелого креста по камням.

Хельгум начал торопливо объяснять – мол, этот сумасшедший каждый день проходит Дорогой Скорби в надежде, что найдется другой безумец, который согласится его сменить. Хельгума слушали, кивали, но не могли оторвать глаз от приближающейся фигуры. Крестоносец на несколько мгновений скрылся за небольшим холмиком, но тут же появился опять.

– Он же идет сюда! Он идет к нам! – выкрикнули наперебой сразу несколько человек. Голоса их звучали так взволнованно, будто они не до конца поверили в простое объяснение Хельгума. А вдруг тот, кто направляется к ним, – никакой не сумасшедший, а истинный Христос?

– Да, идет. – Хельгум постарался, чтобы голос его звучал как можно более спокойно. – Одна и та же история. Он не просто идет – он бросается к людям. Понимает, что ошибся, что это не те, кого он ожидал увидеть, и убегает чуть не в слезах.

– А откуда ему знать, те или не те… – прошептала Гертруд.

– Никто не знает, – ответил Хельгум. – И он в том числе.

Крестоносец подошел совсем близко, и все увидели, как он стар, как огромен и тяжел его крест и с каким трудом он его несет.

– Бедняга, – в голосе женщин прозвучало такое сострадание, что всем показалось: вот сейчас они спрыгнут с низкой террасы и побегут помогать несчастному..

Но никто не шевельнулся. Внезапно наступило почтительное молчание: городской сумасшедший был настолько похож на подлинного Христа, воплощение святости, вечного страдания и вечного блаженства, что все стояли не шевелясь, будто окаменев от восторга. И крестоносец не шевелился, пару минут всматривался в их серьезные лица. Как уже сказано, терраса была низкая, не больше метра над землей, и ему были хорошо видны серьезные, одухотворенные лица хуторян.

Постояв, он покачал головой.

– Теперь он нас видел, – со знанием дела произнес Хельгум. – Сейчас будет спасаться бегством.

Но он ошибся. Крестоносец не спешил убегать. Напротив, подошел совсем близко к дому, прислонил крест к стене и снял терновый венец.

Аккуратно повесил венец на поперечину креста, повернулся и двинулся в путь. С ним произошли поразительные изменения: освободившись от своей ноши, он шел легким шагом, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Возможно, он был вовсе не так стар, как показалось поначалу.

Новые колонисты поняли: он передал крест не кому-то, а именно им. Но никто не сказал ни слова. Кто-то крепче сжал руку соседа, у кого-то на глазах выступили слезы.

Постепенно грубые крестьянские лица просветлели и сделались почти красивыми.

Они поняли. Они получили ответ на мучивший их вопрос.

Нет, они приехали сюда не для того, чтобы умереть. Но и не для того, чтобы жить. Они приехали в Иерусалим, чтобы нести Иисусов крест. Больше ничего им знать было не надо, да они и не хотели знать ничего больше.

Гордонисты

В начале восьмидесятых, примерно в то же время, когда затонул трансатлантический пароход «Вселенная», и за несколько лет до того, как школьный учитель Сторм начал строить свой молельный дом, в Яффо жил молодой человек по имени Элиаху. Он был беден, но получил хорошее образование в миссионерской школе и знал семь языков. И, как легко догадаться, нашел наилучшее применение своим знаниям: стал переводчиком и гидом для бесчисленных приезжающих в Святую землю паломников и туристов. Поскольку он был приветлив, приятен в обращении и заботлив, популярность его с каждым годом росла.

Надо заметить, что в то время в Палестине жизнь была весьма скверной, а главное и самое печальное – никто не надеялся, что она в обозримом будущем может стать лучше. Все были уверены: Палестина так и останется страной без дорог, без мостов, без налаженных методов полива. А без полива в таком климате нет и не может быть приносящего хоть какую-то выгоду сельского хозяйства. Даже представить невозможно, чтобы кто-то научился пахать землю, работать с плугом, – плуг заменяла скрюченная ветвь оливы. Или построить более удобное жилье, чем глиняная мазанка без окон, где люди и домашние животные жили под одной крышей. Как это можно изменить, когда три четверти страны – открытое и очень скудное пастбище, когда и представить невозможно, чтобы перевозка товаров производилась не на спинах верблюдов, а как-то иначе. По железной дороге, к примеру. Или чтобы оборудовать гавани.

Местные жители вряд ли задумывались, насколько отстала их страна, но Элиаху задумывался. Он постоянно имел дело с туристами из Европы и Америки, и те рассказывали о достижениях технического прогресса в их странах. Сравнение было не в пользу Палестины. Он, как и другие, сомневался, что дело можно сдвинуть с мертвой точки, но часто, покачиваясь в седле, размышлял: как могло получиться, что когда-то богатая и процветающая страна превратилась в нищие и несчастные задворки цивилизации?

Иногда ему казалось, что виной всему неудачный билет, доставшийся стране в лотерее: кто-то бездумно ткнул в неправильную точку на вращающемся глобусе. Но его клиенты возражали: как это неправильную? Нельзя и придумать более выгодной точки: страны на берегу Средиземного моря обречены на процветание. Даже маленький кусочек средиземноморского берега может обеспечить большую и выгодную торговлю, а Палестина владеет самое малое двумя сотнями километров побережья. Да, море неглубокое, и береговая линия прямая, словно проведенная по линейке, нет естественных лагун и заливов, которые могли бы стать торговыми гаванями. Но он же много раз слышал, как строят рукотворные гавани, как углубляют дно, – вполне можно было бы построить такую гавань в Яффо или в Хайфе. У юноши даже голова начинала кружиться, когда он представлял, какие возможности откроются. Какое изобилие товаров, какая торговля! Да что там торговля – какая жизнь могла бы тут кипеть! Вся Аравия, Персия, Месопотамия осаждала бы эту замечательную гавань. Драгоценные ковры и породистые лошади, кружева, ароматические смеси, пряности, благородные дамасские клинки – товары стекались бы со всего Востока, а потом кораблями отправлялись бы в страны Запада, знакомые с этой роскошью только понаслышке.