Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 49)
– Нет, – сказал он. – Ни мне, ни вам, и вообще никому дойти туда не суждено.
И умер. Это были его последние слова.
Крестоносец
Все эти годы, что основанная миссис Гордон колония просуществовала в Иерусалиме, на улицах каждый день появлялся старик, который тащил на себе тяжелый деревянный крест. Ни с кем не заговаривал, впрочем, и к нему никто не обращался с вопросами. То ли сумасшедший, вообразивший себя Христом, то ли ревностный пилигрим замаливает свои грехи.
Несчастный крестоносец спит в пещере на Масличной горе. Каждое утро с восходом солнца он выходит на вершину и смотрит на гору Сион напротив, на склонах которой лепятся дома Иерусалима. Смотрит – неверное слово. Он
И каждый день один и тот же маршрут.
Спускается с горы, идет по тропе между оливковой рощей и виноградниками, пока не подходит к высокой стене Гефсиманского сада, распространяющего запах пряностей далеко по округе. Здесь останавливается у невысоких ворот, кладет крест на землю и долго стоит, будто ждет чего-то. Время от времени нагибается и заглядывает в замочную скважину – смотрит, что происходит в этом небольшом саду. И если ему удается разглядеть между скрученными временем оливковыми деревьями и кустами мирта кого-то из садовников-францисканцев, лицо его озаряет радостная улыбка ожидания: сейчас произойдет чудо. Но через несколько секунд встряхивает головой, будто отгоняет видение, поднимает крест и идет дальше.
Спускается в Иосафатскую долину и идет по большому иудейскому кладбищу, то и дело время от времени задевая крестом могильные камни и сшибая положенные на них камешки. То и дело останавливается и оглядывается – видно, мерещится, что кто-то его преследует. Убедившись в ошибке, вздыхает и продолжает свой путь.
А когда он, пройдя долину, подходит к подножью горы, на вершине которой лежит город, вздыхает еще тяжелее. На этом склоне тоже кладбище, но магометанское. Здесь он часто встречает сидящих на низкой, по форме напоминающей гроб могильной плите женщин, оплакивающих отца, мужа или сына. Все они в длинных белых, похожих на саван одеяниях, а лица закрыты черной тканью. Очевидно, они что-то видят через эту плотную ткань, но ему всегда кажется, что за этой драпировкой ничего нет. Вообще ничего – ни лица, ни даже головы. Черная дыра. Если какая-то из этих женщин поворачивается к нему, он вздрагивает и старается обойти ее подальше.
С непостижимым упорством тащит он свой крест до городских ворот почти на вершине, а потом идет вдоль стен к южной стороне города, а еще точнее, к маленькой армянской церкви, называемой домом Каифы.
И здесь все повторяется. Кладет крест на землю и заглядывает в скважину. Но на этот раз дергает за шнурок колокольчика и ждет. Услышав звук шагов, улыбается и приподнимает для приветствия терновый венец, как приподнимают шляпу. Церковный служка открывает дверь, но, завидев крестоносца, отрицательно качает головой.
Кающийся грешник успевает заглянуть в приоткрывшуюся дверь и посмотреть на маленький дворик – тот самый, где, согласно преданию, апостол Петр отрекся от Спасителя. Убеждается, что дворик пуст, и лицо его искажает горестная гримаса. Отталкивает служку, закрывает, чуть не захлопывает, дверь, поднимает крест и идет дальше.
Крест то и дело скребет по мостовой и задевает камни. Даже не камни, а разбросанные на Сионе тут и там руины когда-то стоявших здесь богатых домов. Старик прибавляет и прибавляет скорость, он выглядит так, будто нарастающее нетерпение придает ему сил. Без отдыха доносит крест до большого, тяжелого здания, которое почитается как могила царя Давида. Мало того – там якобы есть зал, где Иисус совершил обряд святого причастия.
Старик оставляет свой крест у ворот и входит во двор. Сторож-магометанин, который вообще-то терпеть не может христиан и обычно провожает их гневными взглядами, на удивление почтительно склоняется перед тем, чей разум отнят Богом, и целует руку. И каждый раз, принимая этот знак почтения, крестоносец вглядывается в лицо сторожа. Потом вырывает руку, вытирает о свое длинное, рваное рубище и взваливает на плечи крест.
Он идет через весь город в северный его район, к Виа Долороза. Намного медленнее. То и дело останавливается, вглядывается в лица прохожих, но тут же отворачивается в постоянном разочаровании. Случается, какой-нибудь сердобольный водонос протягивает ему оловянную миску с водой или зеленщики отсыпают горсть бобов или фисташек. Лицо его на секунду озаряется счастливой улыбкой, но лишь на секунду. И вновь мрачное недовольство, будто он ожидал от них чего-то другого, лучшего.
Входит на узкие тесные улочки, которые и составляют Дорогу Скорби, и на изборожденном морщинами лице его вновь светится надежда. Останавливается только у монастыря сестер Сиона, рядом с аркой Экке-Хомо, той самой, где Пилат показал толпе окровавленного Христа. И здесь старик снимает с плеча крест – почти с отвращением, будто избавился от ненавистного груза, к которому ему никогда в жизни даже прикоснуться не суждено.
Три коротких, сильных удара в дверь монастыря. И еще до того, как кто-то из сестер успевает открыть дверь, он снимает терновый венец, уверенно и неторопливо. Иногда даже бросает его уличным собакам.
Монахини давно привыкли к этим визитам. Кто-нибудь из сестер открывает дверь и протягивает ему хлеб. И каждый раз одно и то же: он что есть силы топает ногой, издает дикий крик отчаяния и долго стоит, пока на лицо его не возвращается привычная маска терпеливого страдания. Кланяется, жадно съедает булку, ищет терновый венец. Надевает на голову и вновь берется за крест.
Через несколько минут, полон ожиданий, останавливается у маленькой капеллы, называемой домом святой Вероники[18], но и там его постигает разочарование. Он бредет от станции к станции[19], каждый раз с той же радостной надеждой, и уходит с той же горечью. Ждет там, где Иисус обратился к женщинам Иерусалима: не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и детях ваших[20].
Останавливается у Порога Судных Врат, через которые Иисус покинул город.
Иногда он проходит мимо храма Гроба Господня. Но тут ритуал иной: он не кладет на землю крест, не отбрасывает терновый венец. Как только завидит мрачный серый фасад, поворачивается и чуть ли не убегает. Будто знает: это единственное место, где ему не на что надеяться.
Дело было вечером того дня, когда похоронили Биргера Ларссона. Все обитатели колонии – и гордонисты, прожившие в Иерусалиме почти четырнадцать лет, и американские шведы, прибывшие с Хельгумом, и новички-крестьяне из Даларны – все до единого собрались на вечернюю молитву. День выдался особенно жарким, дом раскалился как печь, поэтому решили молиться на террасе. Говорили и пели под открытым небом.
После службы все приступили к обычным вечерним занятиям, но вновь прибывшие шведы остались на террасе. Посчитали неуместным заниматься чем-то обыденным в такой день – все-таки простились с другом, а для многих и родственником. Сидели на стульях прямо и торжественно, в полной тишине, нарушаемой только всхлипываниями членов семьи: Биргер оставил жену и восемь детей. Время от времени к ним кто-то подходил и тихо убеждал: вам не надо беспокоиться за ваше будущее. У нас все не так, как у вдов и сирот в остальном мире. Вы будете жить не хуже, чем раньше. Вспомните: у вас больше ста братьев и сестер!
Пока они сидели на террасе, зашло солнце. Стемнело почти мгновенно, налился таинственным светом восковой месяц, с каждой минутой все ярче сияли крупные южные звезды. Днем было невыносимо жарко, все ждали вечера, но и вечером не подул, как обычно, прохладный горный ветерок – было по-прежнему жарко и душно, даже более душно, чем днем. Кое-кого из непривычных северных жителей начал бить отвратительный озноб. Настроение мрачнело с каждой минутой; всем казалось, что скоро и они разделят судьбу Биргера Ларссона. Все молчали, но многих посещала одна и та же мысль: что за смысл в Господнем решении послать нас в Святую землю, если нам не суждено в ней жить?
Если бы не эта жара, жизнь складывалась бы куда лучше, чем они могли ожидать. Думали, их ждут одни трудности, и убеждали друг друга и самих себя в готовности их преодолевать. Но оказалось, колонисты живут совсем неплохо. В большом доме у Дамасских ворот был молитвенный зал, общая столовая, кухня и прачечная. Каждая семья получила большую комнату. Помимо этого, снимали три дома в самом Иерусалиме. Два из них предназначались для жилья, в третьем устроили школу. Это особенно радовало. Подумать только – даже в чужой стране дети смогут ходить в школу, и школа эта ничуть не хуже, а лучше, и даже намного лучше, чем дома в Даларне.
Не успели они распаковать вещи и привести в порядок комнаты, выяснилось, что мебели почти нет. Пошли разговоры – надо бы поставить верстаки и сколотить кровати, стулья, кухонные столы и шкафы. Женщины жаловались, что в печи невозможно испечь настоящий хлеб, хорошо бы эту печку переложить и обмуровать заново. И, как и мужчины, были очень озабочены: как сделать так, чтобы приносить колонии наибольшую пользу.