Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 48)

На следующий день Биргеру лучше не стало, хотя время от времени он приходил в сознание и ужасно горевал, что умрет, так и не повидав иерусалимских святынь.

– Подумать только, – бормотал он в полубреду. – Неужели я умру, так и не увидев золотых дворцов! Не увижу золотых улиц, где ступали святые в шелковых одеяниях и с пальмовыми веерами в руках!

Лихорадка не унималась, а он стонал и жаловался – как же так! Неужели я не увижу золотых ворот и сияющих башен, на которых могучие воины ночью и днем несут дозор, охраняют Град Господен?

Он так тосковал, что Юнг Бьорн и Тимс Хальвор сжалились – не так-то легко было с утра до ночи выносить его горестные жалобы. Соорудили некое подобие носилок и вечером, когда стало немного прохладнее, понесли больного в Иерусалим.

Удивительно: как только Биргера положили на носилки, он тут же пришел в сознание. Даже вертел головой – поглядывал то на каменистую дорогу, то на голые невысокие холмы Иудейских гор.

Добрались до Дамасских ворот и поставили носилки на землю, чтобы больной мог полюбоваться: за этими воротами Старый город, тот, где ступала нога Спасителя.

Биргер не сказал ни слова. Долго смотрел на серо-рыжую стену из обтесанных камней и глины, ничем не отличающуюся от любой другой стены. Даже и в Швеции можно увидеть такие же стены. А сам проход выглядел жутковато: низкий, с угрожающими каменным зубцами.

Он лежал, уставший, измученный лихорадкой, ослабевший, и в душе его зрело недоверие: а в тот ли Иерусалим его принесли? Всего два дня назад он видел совершенно другой Иерусалим, сияющий закатным золотом и киноварью.

Неужели ж старые друзья решили надо мной подшутить? – с горечью подумал Биргер Ларссон. Или, того хуже, не хотят показать мне истинный Иерусалим?

Носильщики не без труда преодолели крутой спуск к воротам. Биргера охватила паника: он решил, что его несут в подземелье, а там уж и до преисподней недалеко.

Он зажмурился и открыл глаза, только когда они уже прошли через Дамасские ворота в Золотой город. И очень удивился – по обеим сторонам теснились невзрачные серые домики с редкими окнами, а то и совсем слепые. Но еще больше его неприятно поразили десятки просящих милостыню калек и тощие бездомные собаки, спящие на мусорных кучах чуть ли не семейными группами по четыре-пять штук. В нос ударила едкая вонь нечистот, а жара в городских стенах была невыносима. Ничего удивительного: так мало зелени и так много камня и глины. Казалось, в природе нет такого урагана, который мог бы проветрить этот застоявшийся воздух.

Каменная мостовая, покрытая многолетней грязью, усеяна гнилыми капустными листьями, апельсиновой кожурой и огрызками фруктов.

– Интересно, с чего бы это Хальвор надумал показывать мне эти безобразные закоулки, – пробормотал он сам для себя.

Хальвор и Бьорн несли носилки довольно быстро – сообразили, что здесь, в пригородах, смотреть особо не на что. Они уже побывали в Великом городе и кое-что знали.

– А вот это дом того богатея, что одевался в порфиру[17], – сообщил Хальвор и показал на дом, который, по мнению Биргера, должен был развалиться если не сегодня к вечеру, то завтра – уж точно.

Процессия свернула в переулок, такой темный, что, казалось, ни один солнечный луч сюда не проник за все время существования города. Биргер обратил внимание на массивные арки, соединяющие строения, и решил, что если бы не они, то и эти здания давно бы рухнули.

– Это Виа Долороза, – важно сообщил Хальвор. – Дорога скорби. По ней Иисус нес свой крест.

Биргер промолчал. У него было чувство, что кровь в жилах остановилась, перестала согревать тело своим живым потоком и он превратился в ледяную глыбу.

Куда бы он ни глянул, видел одно и то же: сто, а может, и тысячу лет не ремонтированные дома, серые глиняные стены, арки ворот. Окон почти не было, а те, что были, почти все разбиты. Кое-где заткнуты тряпками.

Хальвор и Бьорн опять остановились и поставили носилки на землю.

– Вот здесь стоял дворец Пилата. Именно тут Пилат показал на окровавленного Христа и сказал: «Смотрите, он человек!»

Биргер знаком попросил Хальвора наклониться и взял его за руку.

– Ты же мой родственник, – прошептал он. – Скажи мне честно: это и есть Иерусалим?

Хальвор оторопел.

– А как же еще? Он и есть.

– Хальвор… ты же видишь, какие дела. Болею сильно, может, завтра умру. Мне нельзя врать.

– Господь с тобой! Никто и не думал тебе врать.

Биргер Ларссон устало закрыл глаза. Он надеялся, что Хальвор усовестится и скажет правду. Из-под закрытых век выкатилась слеза – он даже предположить не мог, что друзья и родственники могут быть такими жестокосердными. Но тут же появилась и другая, не такая грустная мысль: а вдруг они это делают нарочно? Хотят, чтобы я обрадовался еще сильнее, когда они внесут меня в священный, сверкающий город, город Христа! Пусть притворяются, шалуны. Они же ничего, кроме добра, мне не желают. Мы, хельгумиане, дали обет: будем друг другу как братья!

Хальвор и Бьорн несли товарища и родственника по темным улицам, которые казались еще темнее, чем были на самом деле, из-за натянутых над ними огромных дырявых полотнищ. Под этими неизвестного назначения шатрами дышать было вообще невозможно из-за чудовищной вони и застоявшейся жары.

В следующий раз они остановились у большого серого строения, увенчанного куполом. Небольшая площадь была забита попрошайками и уличными торговцами, предлагающими ожерелья, броши, трости, цветные картинки и прочий хлам.

– Перед тобой храм Гроба Господня и Голгофа, – с дрожью в голосе сказал Хальвор. – Видишь?

Биргер устало оглядел здание церкви. Большая, что да, то да. Широкие двери и оконные проемы. Но он в жизни не видел, чтобы храм был так втиснут в жилой квартал. Ни звонницы, ни притвора – а разве годится, чтобы у могилы Спасителя толклись все эти торговцы? Христос же изгнал из храма менял и голубятников, а они опять тут.

– Вижу, вижу, – грустно кивнул Биргер. – Как не видеть.

Так и сказал, а подумал вот что:

«Интересно, что дальше будет. Сколько может продолжаться этот розыгрыш?»

– Не знаю, – засомневался Хальвор. – Может, хватит на первый раз? Ты не устал?

– Нет-нет, – сказал больной. – Мне чего уставать. А вы-то не устали меня таскать?

Хальвор с Бьорном переглянулись, подняли носилки и двинулись в южную часть города. Они то и дело останавливались, и Хальвор показывал Биргеру то на темнокожего бедуина с ружьем и кинжалом за широким кушаком, то на полуголых водоносов с тяжелыми бурдюками из свиной кожи. Показал русских попов в рясах и с длинными волосами, забранными на затылке в узел, как у женщин.

– А это женщины-мусульманки.

Странные существа. Похожи на привидения: в белом с головы до ног одеянии и с закрывающей лицо черной повязкой.

С каждым шагом Биргер Ларссон все более укреплялся в мысли: друзья решили не показывать ему истинный Иерусалим. Тот Иерусалим, где мирные обитатели прогуливаются по светлым, продуваемым горным ветерком улицам, обмахиваясь пальмовыми ветвями.

Вскоре носильщики заметили: в толпе Биргеру намного хуже. Он начал шарить руками по покрывалу, а на лице выступили крупные жемчужины пота.

Но как только они собрались повернуть назад, Биргер привстал на носилках.

– Если вы не покажете мне настоящий Иерусалим… как же я могу умереть, не повидав Священный город, город Спасителя, перед смертью?

После таких слов они понесли больного к горе Сион. Увидев Сионские ворота, Биргер Ларссон из последних сил привстал на носилках и потребовал, чтобы его пронесли через них: там-то наверняка и откроется истинный Иерусалим, тот Иерусалим, по которому так тоскует его душа.

Но и за воротами несчастный не увидел ничего, кроме каменистой выжженной земли, заваленной мусором и нечистотами.

У самых ворот сидели на корточках несколько человек. Увидев процессию, они поползли к ним, протягивая изуродованные, беспалые руки и выкрикивая что-то. В голосах их не было ничего человеческого, они напоминали скорее собачье рычание, а лица страшно изуродованы: у кого-то нет носа, у кого-то щек. На их месте безобразные белесые бугры.

Биргер тихо, но отчаянно закричал: решил, что его доставили прямо в ад.

– Это проказа, – попытался успокоить его Хальвор. – Ты же знал, что в этой стране есть прокаженные!

И они поспешили поскорее пронести Биргера мимо больных людей. Поднялись на холм и опять поставили носилки.

Хальвор подсунул руку под шею кузнеца и приподнял ему голову.

– Смотри, вон там… видишь? Мертвое море… а вон там – Моавские горы. Гора Моисея – вон там, смотри…

Биргер не сразу и с трудом, но все же открыл глаза – и ему показалось, что ласковая, мускулистая рука ветра приподняла его над землей. Далеко-далеко под солнцем светилась зеркальная поверхность огромного озера, а за ней в мерцающей дымке угадывалась золотая гора.

Все было так красиво, легко и прозрачно, что он не поверил глазам. Такого на земле быть не может. Биргер отодвинул руку Хальвора и встал с носилок. Он ясно чувствовал: надо торопиться.

Сделал несколько неуверенных шагов и, обессилев, осел на землю.

Хуторяне решили, что он умер. Но нет. Жизнь вернулась, и Биргер прожил еще два дня. До самой смерти он бредил о Иерусалиме и жаловался: вот он, я уже иду к нему, иду… а он будто отдаляется. Не подпускает.