Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 47)

Хельгум еще не закончил говорить, а пара гребцов уже взобралась по трапу на борт «Августы Виктории». В Даларне мужчины тоже на загляденье, но эти! Высокие, широкоплечие – никто не ожидал увидеть таких богатырей в этой забытой в нынешнем мире стране.

– Поглядите только на них! – тихо сказал Хельгум. – Разбойники! Наше счастье, что такой штиль и море спокойное. Сегодня нам ничего не грозит.

Но тут Биргер Ларссон произнес удивительные слова, которые многие переселенцы будут помнить всю жизнь.

– Не знаю, как другие, но я бы предпочел шторм. Чтобы сверкали молнии, чтобы грохотал гром. Чтобы волны пенились у этих чертовых скал, которых так опасается Хельгум. Чтобы гребцы были совсем уж бесшабашные, и лучше бы на дырявых лодках. Тогда никто бы не сомневался: мы так верим в провидение, в волю Спасителя, что нас ничто не остановит.

– Аминь, аминь! – нестройно закричали остальные. Сердца их переполнились верой в провидение настолько, что, дай им волю, они пошли бы к берегу по воде, как посуху.

И надо же – не успели они сойти на берег в Яффо, как именно Биргер Ларссон почувствовал себя плохо. Воздух в портовом городе был довольно скверным, как, впрочем, и в большинстве портовых городов во всем мире. Только двинулись со всем скарбом к железнодорожной станции, как Биргер пожаловался на лихорадку. Пожаловаться-то пожаловался, но отставать от других не хотел. Мало того: когда крестьяне, сложив вещи на вокзале, пошли осматривать город, он увязался за ними.

Крестьянам из Даларны повезло. Или не повезло – как посмотреть. Они прибыли в Яффо в августе – самый жаркий месяц в этих краях. Солнце немилосердно пекло головы. Оно, казалось, даже не собиралось покидать зенит. Ни единого облачка, трава пожухла и пересохла. Только сейчас все перестали сомневаться, что Хельгум говорил правду: дождя не было с апреля.

А еще он предупредил: в Яффо не так жарко, как в других частях страны, – близко к морю. Но хуторяне только пожимали плечами: если тут не жарко, то где же тогда жарко? Плантации клещевины совершенно пожухли, а герань, которую дома выращивали на подоконниках, здесь росла у канав и тоже выглядела несчастной. Не так жарко! Глупости какие: дети бегут к морю, едва касаясь пляжа босыми ногами – настолько раскалился белый мелкий песок.

Хельгум показал вновь прибывшим знаменитые мыловарни, считающиеся одной из главных достопримечательностей Яффо. Показал руины дома, где, по преданию, жил апостол Петр. И там, и там привыкшие к чистому воздуху пилигримы чуть не задохнулись от немыслимой вони.

Биргеру Ларссону становилось все хуже, но он и вида не показывал. Бодрился, шутил и делал вид, что все ему очень нравится. В Яффо, как и большинстве восточных городов, окна домов обращены во двор, а в переулках и смотреть особо не на что, кроме глухих каменных стен. Но Биргеру Ларссону все нравилось. Ему нравились попадавшиеся навстречу малыши, нравились серые понурые ослики с тяжелыми фруктовыми корзинами на спинах. Даже попадающиеся то и дело бездомные собаки приводили его в умиление.

Но больше всего кузнец радовался, когда Хельгум привел их в немецкую колонию за воротами города. Колония эта была основана лет тридцать назад, когда горстка немецких крестьян была вынуждена уехать в Палестину, потому что на родине их преследовали как сектантов. Поначалу было очень плохо, но трудолюбивые немцы постепенно нашли с Землей обетованной общий язык, и теперь колония их обрела полную независимость, мало того – процветала. Построили дома, заложили отличный сад, завели скот. Теперь их поселение напоминало маленький шведский городок.

– А мы что, хуже немцев, что ли? – спросил Биргер Ларссон, полюбовавшись на прочные, красивые домики немецких крестьян. – И у нас так будет, только не здесь, а под Иерусалимом.

К середине дня стало настолько жарко, что пришлось вернуться на вокзал и спрятаться под крышей от пекла. Через пару часов подали их поезд. Многие заметили: удивительно – Биргер Ларссон еле стоит на ногах, но восторженное настроение его не покидает. По-прежнему не подает вида, а может, и не замечает. Так бывает при лихорадке.

Они сидели на жестких вокзальных лавках и смотрели в окно. Внезапно по перрону продефилировала странная процессия. Бородатые, стриженные под горшок, похожие на крестьян люди. Длинные серые армяки, брюки заправлены в высокие пыльные сапоги. У каждого через плечо переброшен суковатый посох, на конце посоха – узелок. Должно быть, с едой.

– Русские, – сказал кто-то. – Идут в Палестину. Но на поезд не сядут, хотят пройти весь путь пешком, как Спаситель.

Биргер Ларссон, услышав эти слова, задумался. По всему было видно: взвешивает, не последовать ли примеру русских паломников.

– В другой раз так и сделаем, – поделился он своими соображениями с попутчиками. – Что может быть радостнее? Подумать только – идти по стопам Иисуса!

Наконец подошел их поезд. Когда Биргер вошел в раскаленный вагон, у него сильно разболелась голова, да так, что слезы выступили. Он уже не мог скрыть страдальческую гримасу.

– Что с тобой?

– Да так… голова разболелась от жары.

– У тебя? Ты же кузнец, тебе к жаре не привыкать, – шутили приятели.

Им даже в голову не приходило, что Биргер заболел, и всерьез.

Поезд довольно долго шел мимо бесконечных апельсиновых садов, потом по Саронской долине. Хуторяне прислушивались к пыхтению паровоза, высовывались в окна, отчего лица их мгновенно чернели от угольной пыли. Но как ни вглядывались – в поселках людей не было. Где-то они, конечно, были, но вряд ли кто добровольно согласится изжариться на таком беспощадном солнцепеке. Сидят, должно быть, в своих садах под навесами. Людей нет и в степи, тут уж и вообще не стоит удивляться. Даже травы нет в Саронской долине. Ни единой зеленой былинки. Роскошные весенние анемоны, алые маки, наверняка еще недавно покрывавшие землю густым ковром, – все выжжено солнцем. О весеннем празднике жизни смутно напоминают заросли высоких сухих стеблей – все, что осталось от знаменитых на весь мир саронских лилий.

Хельгум говорил почти без перерыва, показывал известные им из Библии достопримечательности Земли обетованной. Переселенцы вертели головами, переходили с одной стороны вагона на другую – все, кроме Биргера Ларссона. Тот уже мало понимал происходящее. Слушал про битву Самсона с филистимлянами – и тут же ему показалось, что не кто иной, как Самсон, устроил пожар в его больной голове.

Примерно через час унылый степной пейзаж исчез. Теперь поезд, все медленнее погромыхивая на стыках, шел по ущелью. Подъем давался слабосильному паровозику с заметным трудом. Уже не было смысла перебегать с одной стороны вагона на другую: по обе стороны высились Иудейские горы. Собственно, название «горы» не особенно им подходило. Горы должны быть скалистыми и дикими, а здесь никакие не горы, скорее череда поросших кустарником холмов. Биргеру Ларссону в бреду казалось, что на него набегают тяжелые зеленые валы и они почему-то не хотят пропустить именно его, Биргера Ларссона, в Святой город. Он преодолевал один вал за другим, но тут же на него обрушивался следующий. Он так разгорячился от этой работы, что с него ручьями тек пот, и в то же время понимал: ему не пройти. Слишком устал.

Холмы внезапно расступились, словно уплыли в стороны, и переселенцы поняли: они в Иерусалиме. Поезд остановился у вокзала, они пошли к выходу и только теперь заметили: Биргеру совсем плохо. Он уже не мог идти. Тимсу Хальвору и Юнгу Бьорну пришлось взять больного под руки и чуть не вынести на перрон.

Хельгум еще из Яффо дал телеграмму, и встречать новоприбывших на вокзал пришла довольно большая группа колонистов. Жена Хельгума, две дочери Большого Ингмара, переехавшие в Америку почти сразу после гибели отца, и другие принявшие веру Хельгума американские шведы. Биргер Ларссон никого не узнал, хотя они были знакомы с детства. Он вообще мало что понимал, но одна мысль засела в истощенном лихорадкой мозгу: он в Иерусалиме. Сейчас он увидит Священный город.

Но ни из окна поезда, ни с вокзала, построенного довольно далеко от центра, тот Иерусалим, который представлялся ему в мечтах, был не виден. Оглядевшись, он в изнеможении закрыл глаза. Но когда загрузили повозки и начали спускаться в долину Еннома, Биргер с трудом приподнял отяжелевшие веки – отсюда, с холма, открывался вид на город.

Высокая стена, украшенная шпилями и башенками, а за стеной несколько высоких сводчатых домов и пара пальм, лениво помахивающих невероятных размеров листьями.

Дело шло к вечеру. Огромное, налившееся красным соком солнце уже изготовилось спрятаться за четко очерченные холмы на западе. Весь город порозовел и засиял, и Биргеру Ларссону казалось, что солнце тут вовсе и ни при чем, что сам город излучает это таинственное золотистое сияние. Оно исходит от стен, от башен, крытых листами закопченного стекла.

Два солнца, смутно подумал кузнец и улыбнулся. Два солнца – одно садится за горизонт, другое сияет на земле, и имя ему Иерусалим.

На секунду ему показалось, что он совершенно здоров, что никто не сможет болеть, испытав такую радость, – но тут же потерял сознание.

Он потерял сознание надолго. И ничего не знал о том, как их приняли в колонии, не видел ни большой дом с мраморными лестницами, ни красивую резную галерею вокруг всего двора. Не видел склонившееся над ним красивое, умное лицо миссис Гордон, когда она вышла на крыльцо встречать единоверцев. Не видел старую деву мисс Хоггс с круглыми, как у совы, глазами. Вообще ничего не видел: он был без сознания. Понятия не имел, что его перенесли в большую светлую комнату, выделенную ему и его семье, не знал, что его уложили в тщательно застеленную постель с чистым бельем.