Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 43)
И тут же с ужасом понял – нет. Еще полчаса назад он был уверен в своей правоте, а теперь никак не удавалось себя убедить, что он любит хутор больше, чем Гертруд.
– Положила пакет рядом с койкой – утром, думаю, покажу Марии. А проснулась, смотрю – рассвело уже, и вижу – на пакете твое имя написано. Помяла его – хрустит, скрипит, будто там пачка бумаги. И решила: раз твое имя, значит, пакет твой. Марии не стала говорить – она вроде тут и ни при чем. Она белье покупала, подушки да одеяла, а не пакеты.
Гертруд достала со дна корзинки перевязанный толстый пакет, протянула Ингмару. И не сводила с него глаз, будто ожидала, что он запрыгает от радости.
Ингмар принял подарок невнимательно – он изо всех сил старался отогнать невыносимую мысль: ах, какую ошибку он совершил!
Знала бы Гертруд, как она опасна, когда так светится добротой и кротостью! Лучше бы накричала, высказала все обиды, даже ударила.
Мне бы обрадоваться, думал Ингмар, вот, мол, как все легко и хорошо обошлось. А я не радуюсь. И даже обидно: она вроде бы благодарит меня за то, что я ее предал. Как такое вынести?
–
Она взяла пакет из рук Ингмара, развязала бечевку и развернула. Там лежала пачка новеньких, еще ни разу не переходивших из рук в руки ассигнаций. Двадцать штук по тысяче крон.
– Вот, – сказала она. – Это наследство, которое оставил тебе Большой Ингмар. Сообразил, наконец? Элиас зашил деньги в подушку.
Ингмар, конечно, слышал ее слова. Конечно, он видел эти деньги, но словно в тумане. Гертруд протянула ему деньги, но он не смог их удержать, и купюры веером разлетелись по земле. Она присела на корточки, собрала их и сунула ему в карман. А Ингмар стоял покачиваясь, будто пьяный, – вот-вот потеряет сознание. И повел себя, будто выпил целый кувшин перегонного, – начал трясти в воздухе кулаком и только повторял:
– Что же ты, Боже! Что же ты, Боже!
Гертруд поняла – он упрекал Создателя: почему эти деньги не нашлись раньше?
Внезапно глубоко посаженные глаза его сверкнули гневом, и он тяжело положил руку ей на плечо. Чуть не ударил.
– Да… что-что, а отомстить ты умеешь.
– Ты называешь это местью, Ингмар? – оторопела Гертруд.
– А как же еще назвать? Почему ты не пришла сразу, как только нашла деньги?
– Потому и не пришла. Хотела дождаться дня свадьбы.
– Если бы ты пришла раньше, я мог бы выкупить хутор у Свена Перссона, и ты была бы моей.
– Да. Это я знаю.
– Но ты выжидала до дня свадьбы! Пришла именно тогда, когда поздно что-то менять! Слишком поздно!
– И тогда было бы поздно, Ингмар. И сейчас поздно, и неделю назад было поздно. И всегда будет поздно.
Ингмар медленно опустился на камень. Закрыл лицо руками и простонал:
– Я же понимал: помощи мне ждать неоткуда, ничего нельзя изменить. А теперь вижу: можно! Можно было изменить! Мы все могли быть счастливы!
– Ты должен понять, Ингмар. Когда я нашла пакет, я прекрасно понимала: эти деньги могли бы нам помочь. Тебе и мне. Но у меня даже соблазна такого не было. Ни на секунду. Потому что теперь я принадлежу другому.
– Тогда оставила бы их себе! – крикнул Ингмар. – А теперь мне кажется, что волк рвет мое сердце на куски! Когда я понимал, что счастье невозможно, я еще мог с этим мириться. А теперь, когда я знаю, что мы могли бы быть вместе…
– Я не хотела тебя огорчать, Ингмар. Я хотела тебя обрадовать.
Он поник головой. Со стороны дома послышались голоса:
– Ингмар, Ингмар! – Гости начали проявлять нетерпение.
– Невеста ждет, – прошептал он, чуть не плача. – И все из-за тебя, Гертруд. Да, я предал тебя, это было подло, но у меня не было другого выхода. А ты… ты не предавала меня, но разбила мое сердце, сделала несчастным на всю жизнь. Теперь я понимаю, как чувствовал себя отец, когда мать задушила их первого ребенка.
Он зарыдал.
– Никогда я не любил тебя так, как сегодня, – простонал Ингмар. – Откуда мне было знать, что любовь горька и ужасна?
Гертруд нежно положила ладонь ему на голову.
– Никогда, ни на секунду… у меня даже в мыслях не было тебе мстить. Но теперь я знаю твердо: пока сердце твое обременено мирскими заботами, тебе не избежать горестей и потерь.
Ингмар продолжал всхлипывать, а когда поднял голову, Гертруд уже не было. Из дома к нему бежали хохочущие гости.
Он изо всех сил ударил кулаком по камню, на котором сидел, но боли не почувствовал. Вытер слезы, и лицо его приобрело обычное упрямое и даже жесткое выражение.
– Мы еще встретимся, Гертруд. Мы встретимся, и все будет по-другому. Мы, Ингмарссоны, всегда добиваемся, чего хотим.
Старая пасторша
Как только ни пытались отговорить хельгумиан от поездки – словами не описать. Уже казалось, что и горы, и луга, и пашни истошно кричат: не езжайте! Оставайтесь!
И не только соседи, не только горы, луга и пашни. И судебный исполнитель, и исправник тоже не оставляли хельгумиан в покое. Старались убедить. Откуда вам известно, что они не мошенники, эти американцы? Вы даже не знаете, что это за люди, с которыми вы собрались делить хлеб и кров!
Там нет ни законов, ни порядка, в этом вашем Иерусалиме. До сих пор на дорогах бесчинствуют грабители.
На дорогах! Там и дорог-то нет, добавляли другие. С телегой не проедешь, будете навьючивать мешки лошадям на спины, как в финских лесах.
А доктор уверенно заявил: даже не надейтесь, тамошний климат вам не пережить. В Иерусалиме свирепствуют оспа и лихорадка. Вы едете на верную смерть.
А то мы не знаем, отвечали хельгумиане. Мы затем и едем, чтобы вытравить оспу, победить лихорадку, построить дороги и обрабатывать землю. Мы хотим превратить страну Иисуса в рай на земле.
Никто не мог их переубедить, и ничто не могло заставить отказаться от поездки.
Совсем рядом с церковью жила вдова пробста. Очень старая, ужасно старая вдова. Жила она на чердаке почтовой конторы – после смерти мужа пасторскую усадьбу пришлось покинуть. Постепенно стало обычаем: богатые хуторянки после воскресной службы обязательно заходили к старушке, приносили свежий хлеб, масло и молоко. Пробстинна немедленно ставила на плиту кофейник, и те из гостей, у кого голос погромче, вполне мог до нее докричаться. Но не все, далеко не все – она почти ничего не слышала. А те, кому удавалось, рассказывали старушке приходские новости за неделю. Правда, неизвестно, что именно из сказанного она расслышала, а из расслышанного поняла.
Она никогда не выходила из дома, целыми днями сидела у окна, и многие про нее просто-напросто забывали. Но достаточно поднять голову, увидеть за белыми гардинами бледное морщинистое лицо – и вспомнить. Вспомнить и устыдиться: нехорошо забывать такую несчастную, такую одинокую старушку. Завтра забиваем теленка, надо будет отнести ей свежей печенки.
Так часто бывает с очень старыми людьми: никто толком не знал, что ей известно о жизни прихода, а о чем она и понятия не имеет. Может, вообще ни о чем.
Время шло, вдова пробста старилась и старилась, и теперь уже даже не спрашивала, что происходит за окнами ее мансарды. Сидела и читала старые постиллы[14], которые, впрочем, и так знала наизусть.
При ней была служанка, тоже старая. Она помогала старушке одеться, прибиралась и стряпала. Обе, и хозяйка и служанка, очень боялись воров и старались не зажигать свечи по вечерам: не дай Бог, пожар устроим.
Некоторые из тех, кто потом примкнул к хельгумианам, раньше тоже забегали к пробстинне, приносили маленькие подарки. Но, приняв новую веру, они словно отгородились от односельчан и перестали ее навещать. Заметила ли она их отсутствие или не заметила – никому не известно. Более того – сомнительно, знала ли она вообще о предстоящем великом переселении в Иерусалим.
Но в один прекрасный день старушка неожиданно приказала служанке раздобыть лошадей и коляску. Даже трудно вообразить, как удивилась старая прислуга! Пыталась образумить хозяйку, но на этот раз пробстинна словно оглохла окончательно. Никаких возражений не слушала. Подняла правую руку и пальцем показала на потолок.
– Я хочу прокатиться, Сара Лена. Раздобудь лошадей и коляску.
Что делать? Не может же служанка ослушаться хозяйку, которая ей платит! Надо идти к пастору и просить приличную коляску для вдовы бывшего настоятеля. Потом бедной Саре Лене пришлось долго возиться с кожаной накидкой и бархатной шляпкой, которые уже лет двадцать не появлялись на свет. Пыль счистить удалось, но запах камфоры[15] так и остался – въелся навсегда.
Не так-то просто оказалось и спуститься по мансардной лестнице. Старушка выглядела очень хрупкой. Казалось, любое дуновение ветерка может погасить ее, как пламя свечи.
– В Ингмарсгорден! – решительно приказала пробстинна кучеру.
Можно представить себе удивление обитателей хутора, когда они увидели, кто к ним приехал!
Они поспешили помочь ей выйти из коляски и проводили в большой дом. Там было довольно много хельгумиан: последнее время они даже ели все вместе. Более чем скромно: рис и жидкий чай. Будто готовились к предстоящему переходу через пустыню.
Пробстинна остановилась на пороге и огляделась. Кто-то попытался к ней обратиться, но в этот день слух ей изменил окончательно: она вообще ничего не слышала.