Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 42)

Услышав такой ответ, посетительница вздохнула, ушла и не появлялась до позднего вечера, когда солнце уже стояло низко над горизонтом.

На этот раз она обратилась с той же просьбой к мальчугану, сидевшему верхом на изгороди. Тот кивнул, побежал в дом и передал просьбу невесте.

– Иди и скажи: Ингмар Ингмарссон как раз в эту минуту танцует с невестой, и ни для каких разговоров времени у него нет.

Но теперь странная посетительница сказала вот что:

– А вот это неправда. Ингмар Ингмарссон в эту минуту и не думает танцевать с невестой.

И не стала уходить, осталась стоять у калитки.

А невеста подумала-подумала, и стало ей стыдно. Зачем же я солгала в такой день, в день моей свадьбы? – подумала она, подошла к Ингмару Ингмарссону и сказала, что какая-то женщина хочет с ним поговорить.

Ингмар вышел во двор и увидел, что у калитки стоит Гертруд.

Гертруд, ни слова не говоря, повернулась и пошла по дороге, а Ингмар, тоже ни слова не говоря, последовал за ней. Они шли молча, пока не отошли довольно далеко от празднично украшенного хутора.

Про Ингмара можно смело сказать: он постарел за две недели на несколько лет. По крайней мере, на лице его читались мудрость и осторожность, присущие обычно куда более пожилым людям. Стал больше сутулиться, и вот что странно: теперь, когда он внезапно разбогател, выглядел куда более кротким и застенчивым, чем когда был беден.

Нельзя сказать, чтобы он обрадовался, увидев Гертруд. Ну нет, вовсе он не обрадовался. Каждый день, с утра до вечера, Ингмар старался убедить себя, что поступил правильно.

Я же Ингмарссон, рассуждал он. А Ингмарссонам ничего больше и не нужно. Что еще нужно Ингмарссонам? Пахать и сеять на своей земле. Больше ничего Ингмарссонам не нужно.

Все это так, но было кое-что еще хуже, чем утрата Гертруд. Его мучило, что теперь есть человек, который может с полным правом сказать: ты, Ингмар Ингмарссон, не сдержал слово. Обещал Гертруд жениться – а слово не сдержал. И сейчас он понуро брел за ней и, мучаясь, представлял все, что она ему с полным правом выскажет.

Гертруд внезапно остановилась, присела на придорожный камень и аккуратно поставила на землю корзину. Натянула головной платок еще ниже.

– Садись, – и показала ему на соседний камень. – Мне много чего надо сказать.

Ингмар сел и почувствовал себя немного легче.

Смотри-ка, подумал он. Не так страшно. Я-то думал, мне будет куда труднее ее увидеть и тем более слышать ее упреки. Думал, любовь сильнее меня.

– Я бы ни за что не стала портить тебе праздник, но, как видишь, пришлось. Я уезжаю из этих краев и никогда не вернусь. Я уже давно так решила, но потом кое-что случилось, и вышло… вышло так, что не могу уехать, не переговорив с тобой.

Ингмар, не произнося ни слова, вжал голову в плечи. Он выглядел как человек в ожидании неизбежного удара молнии. Но тем не менее, тем не менее… Что бы Гертруд ни сказала, думал он, что бы она ни сказала, я поступил правильно. Выбрал хутор. Без хутора я бы и не выжил, и ей бы не за кого было замуж выходить. Никто из Ингмарссонов не выжил бы, узнав, что его хутор отдали в чужие руки.

– Ингмар, – сказала Гертруд, и тот кусочек щеки, что был виден из-под платка, стал совершенно алым. – Ингмар… помнишь, пять лет назад я хотела присоединиться к хельгумианам? Тогда я отдала сердце Христу, но ради тебя попросила вернуть его назад. Верни мне мое сердце, Спаситель, сказала я. Я полюбила. Но время показало: я была неправа, и то, что случилось между нами, – справедливое наказание. Я его заслужила. Я изменила Христу, а ты изменил мне. Что еще ожидать? Как я этого не понимала?

Как только Ингмар услышал слово «хельгумиане», он дернулся, будто его ударили. А вот этого я не могу допустить, подумал он. Чтобы она заразилась тем же безумием и отправилась в совершенно чужую страну? Ну нет.

Он заговорил так жарко, будто все еще оставался ее женихом:

– Это еще что за мысли, Гертруд? Господь вовсе не собирался тебя наказывать. За что?

– Нет, Ингмар. Никакое не наказание. Господь хотел указать мне, какой неверный выбор я сделала в тот раз. Наказание! Разве это наказание? Я не жалею ни о чем, не тоскую… ты же должен понять, Ингмар: Иисус выбрал меня и позвал за собой.

Ингмар не ответил. Он сидел молча, по затвердевшему лицу его было легко понять, как он старается привести в порядок разбегающиеся мысли. Не будь дураком, шептал внутренний голос. Пусть едет! Далеко, за моря, и ничто не будет тебе о ней напоминать. Огромное море между вами. Море и неизвестные земли.

Но, как ни старался этот тихий и вкрадчивый внутренний голос, Ингмар не поддался его доводам. Гертруд собралась ехать в Иерусалим. Она сильнее его.

– Не понимаю: неужели родители тебя отпустят?

– Нет, конечно. Не думай, что я не понимаю. Я даже не спрашиваю разрешения. Не решаюсь. Они никогда на это не пойдут. Силой, но удержат. И это самое трудное: они-то думают, я хожу и продаю ленты. Ничего не знают. Узнают только, когда я присоединюсь к остальным в Гётеборге. Когда корабль уже будет далеко в море.

Ингмар побледнел – неужели Гертруд собирается нанести родителям такой тяжелый удар? Неужели не понимает, какой это скверный поступок?

Только собрался ей это сказать – и прикусил язык. Какое право имеет он, изменивший данному слову, упрекать ее в чем-то?

– Ты думаешь, мне их не жаль? Но главное другое. Главное, мне позволено идти по стопам Иисуса. – Назвала имя Христа, молитвенно сложила руки и улыбнулась с такой нежностью, что у Ингмара перехватило горло. – Он – истинный Спаситель. Он спас меня от злых умыслов и не дал сойти с ума.

Гертруд, словно бы само упоминание имя Сына Человеческого придало ей мужества, откинула платок и впервые посмотрела Ингмару в глаза. Ингмар вдруг сообразил: она сравнила его с представившимся ей Иисусом и поняла, как ничтожен и невзрачен ее бывший избранник.

– Конечно, мне очень жаль и маму, и папу, – продолжила Гертруд. – Отец уже стар, ему пора перестать учительствовать, а после этого не для чего жить. А тут еще и я их покину. Он начнет злиться и капризничать. Маме и так с ним нелегко, а будет еще хуже. Что им остается? Сидеть и горевать. Конечно, если бы я осталась, все было бы по-другому…

Она замолчала, будто засомневалась, стоит ли продолжать. Но Ингмар понял ее неоконченную мысль и с трудом унял подступившее рыдание. Оказывается, вот зачем она пришла: попросить Ингмара позаботиться о ее старых родителях. Он-то думал, что она пришла стыдить и упрекать, а тут вот что… она доверяет ему самое дорогое!

– Тебе и просить не надо, Гертруд, – сказал он, и голос его дрогнул. – Ты оказываешь мне большую честь. Мне, который тебя предал! Будь уверена, я позабочусь о твоих родителях как о своих собственных, которых у меня уже нет. И не предам их, как предал тебя.

Вновь обретенное выражение осторожной мудрости мгновенно исчезло с его лица.

Как же она добра ко мне, подумал Ингмар. Ведь она обратилась ко мне с просьбой не только потому, что волнуется за родителей. Хочет показать, что она меня прощает.

– Я знала, Ингмар, ты мне не откажешь. А теперь я хочу поговорить еще кое о чем, – сказала Гертруд неожиданно звонко и весело. – У меня есть для тебя большой подарок.

Какой же у нее красивый голос! – по телу Ингмара пробежала сладкая дрожь. Никто и никогда, подумал он, никто и никогда не разговаривал со мной так ласково, таким ясным и чистым, музыкальным голосом.

– Неделю… нет, уже восемь дней назад я вышла из дома. Решила ехать в Гётеборг и там ждать хельгумиан. Первую ночь провела у очень бедной вдовы кузнеца в Бергсоне. Ее зовут Мария Бувинг, запомни это имя, Ингмар, и поддержи ее, чем можешь.

Ингмар кивнул. Как же она прекрасна, Гертруд… что он наделал!

– Да, конечно. Я запомню это имя. Мария Бувинг.

Прекрасна, но не для меня – я ее больше никогда не увижу. Ингмар с трудом удерживал слезы. Господи, прости меня… как я мог променять ее на старый хутор! Разве могут луга и пашни дать столько счастья, сколько могла бы дать ему Гертруд? Ни луга, ни пашни не засмеются с ним, когда ему весело, и не утешат, когда грустно. Нет ничего в мире, что могло бы заменить потерю любимой.

– В бедной хижине Марии Бувинг рядом с кухней есть крошечная каморка. Она постелила мне и говорит: надеюсь, выспишься. Белье-то постельное, говорит, глянь, самое что ни на есть барское, купила за гроши на аукционе в Ингмарсгордене. Первый раз стелю. Ну ладно. Легла и чувствую – в подушке узел какой-то, будто кусок черепицы зашит. Ага, думаю, не такое уж барское. Но так устала, пока шла, – хоть на бороне стели. Заснула как убитая. Ночью проснулась – дай, думаю, переверну подушку, во второй раз на этом камне не уснешь. Пощупала наволочку – а она разрезана посередине и зашита, да зашита-то кое-как, стежки грубые, а нитка как дратва у сапожника. И зачем мне, думаю, спать на камне? Выну – и вся недолга. Распорола – а там пакет перевязанный.

Гертруд остановилась и посмотрела на Ингмара – но он вроде бы и не слушал.

А он и в самом деле не слушал.

А как красиво она движет руками, пока говорит, изнывал Ингмар. Никого не видел, чтобы так красиво двигали руками, никогда не видел такой легкой походки, как у Гертруд. Но все равно – я поступил правильно, подумал он. Не только хутору – всему приходу я был нужен. Как люди радовались!