Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 39)

Единственное украшение на стене – все то же изображение Иерусалима, украшенное, как и тогда, венком из свежих цветов и листьев.

В большой гостиной – целая толпа родственников и единоверцев. Каждого вошедшего торжественно подводят к столу с угощением. Но вот что странно: людей много, а тихо, как на похоронах. Говорят шепотом, прикрывают рот рукой и прислушиваются к голосам за дверью. В соседней комнате, за закрытой дверью определяется судьба поместья. Идут переговоры о главном: кому достанется сам хутор со всеми угодьями. Выделяется звучный бас пробста.

Матушка Стина взяла за рукав Габриеля Матссона.

– Нехорошо, что Ингмар остался с пустыми руками.

– Да… но что делать? Они дают намного больше. Ему не потянуть.

Владелец постоялого двора в Кармсунде вроде бы предложил тридцать две тысячи, лесопильная компания подняла до тридцати пяти. А теперь пастор убеждает управляющего компанией уступить хутор корчмарю.

– А Биргер Свен Перссон?

– Он вроде бы пока никаких предложений не делал.

Прислушались и переглянулись – опять говорил пастор. Слова различить трудно, но то, что пока еще ничего не определено, понять можно.

После недолгой паузы заговорил корчмарь. Намного тише, чем пастор, но с таким нажимом, что расслышали все.

– Предлагаю тридцать шесть тысяч. Не потому, что думаю – поместье того стоит. Не хочу, чтобы оно досталось промышленникам.

Послышался глухой звук, происхождение которого понял каждый: кто-то треснул кулаком по столу. И вслед за ударом решительный голос управляющего компанией:

– Сорок! Думаю, ни Карин, ни Хальвор даже не рассчитывали на такую сумму.

Матушка Стина побледнела и вышла на крыльцо. То, что происходило во дворе, тоже мало радовало глаз, но все же лучше, чем сидеть в душной, набитой людьми комнате и слушать эту бесстыжую торговлю.

Распродажа вышивок и гобеленов закончилась. Аукционист перешел к другому столу, где были выставлены тяжелые серебряные кувшины и пивные кружки семнадцатого века с каллиграфически вытравленными по стеклу мудрыми изречениями.

Аукционист поднял первый кувшин, украшенный впаянными по периметру золотыми риксдалерами. Матушка Стина краем глаза заметила, как Ингмар подался вперед, но тут же сам себя осадил и вернулся к стене.

И заметила не она одна. Через пару минут к Ингмару подошел старый хуторянин и осторожно поставил к его ногам этот необычный кувшин.

– Сохрани. Пусть будет память обо всем, что должно принадлежать тебе.

Ингмар вновь вздрогнул, словно очнулся. Начал подыскивать слова благодарности, но хуторянин поднял руку.

– В другой раз. Сейчас не надо. – Не опуская руки, отошел на пару шагов, хотел уйти, но остановился. – Народ болтает, ты мог бы вернуть хутор, если б захотел. Большую услугу оказал бы приходу.

Я, должно быть, еще не успела рассказать: в Ингмарсгордене жили несколько стариков и старух, проработавших на хуторе много лет. Остались и после того, как возраст и болезни сделали свое дело и работать они уже не могли. Такова была традиция хутора – никого не выгонять. И среди них-то тревога была особенно велика. Бедняги не без оснований опасались, что, если хутор поменяет хозяина, им укажут на дверь и тогда придется обзавестись нищенским посохом. Никто уже не станет относиться к ним с уважением и благодарностью. А ведь во многом именно благодаря им хозяйство богатело и процветало.

Эти несчастные даже не присели. Сосущая тревога не давала им покоя – что с нами будет? Весь день бродили по двору с испуганными слезящимися глазами и не находили себе места.

В конце концов очень худой и очень древний, чуть не столетний старик, Корп Бенгт, ни слова не говоря, подошел к Ингмару и сел рядом. Прямо на землю. Должно быть, решил, что это единственное место на земле, где он может чувствовать себя в безопасности. Сидел и не шевелился, положив трясущиеся морщинистые руки на посох.

За ним последовали старушка Лиза и доярка Мерта – подошли и сели рядом с Корпом Бенгтом. Они проделали все это молча, не произнесли ни слова, но любому и каждому стало ясно: несчастные уверены, что если и есть в уезде человек, который может их защитить, то это Ингмар Ингмарссон. Кто же еще?

Ингмар больше не закрывал глаз. Он смотрел на сидевших у его ног стариков и вспоминал все обрушившиеся на них за долгую жизнь несчастья, пока они преданно служили его семье. Ну нет – его первейший долг устроить так, чтобы они могли умереть в своей постели, а не на проезжей дороге с посохом в руке.

Он нашел глазами Дюжего Ингмара и многозначительно кивнул. Тот, ни слова не говоря, поднялся и двинулся в дом. В гостиной огляделся, подумал немного и решительно открыл дверь в комнату, где проходили торги.

Пастор стоял посреди комнаты и убеждал Карин и Хальвора. Те, похоже, не особенно вслушивались в его слова – сидели молча с каменными лицами, как истуканы. Управляющий компанией сидел за столом. Вид на редкость самоуверенный, даже победительный: он точно знал, что предложенную им сумму вряд ли кто в состоянии осилить. Владелец постоялого двора в Кармсунде отошел к окну, руки его дрожали, а на лбу блестели капли пота. Бергер Свен Перссон устроился в кресле. Сцепил руки на животе и, казалось, ни о чем не думает, кроме как достичь наилучшей равномерности вращения больших пальцев один вокруг другого. Дюжий Ингмар никак не мог прочитать по его мужественной, с крупными чертами физиономии, что у него на уме.

Пастора перебил Хальвор.

– Мы с Карин должны думать вот о чем, – произнес он и глянул на Карин, но та сидела совершенно неподвижно, опустив голову. – Мы уезжаем в незнакомую страну, где и мы, и наши братья по вере будем жить на деньги от продажи хутора. Первое время, по крайней мере. Вы должны знать, что только на одну поездку в Иерусалим потребуется самое меньшее пятнадцать тысяч. И это не все. Снять дом, найти подходящую одежду, еду надо покупать. У нас нет возможностей для благотворительности.

– Вот видите! – торжествующе произнес управляющий. – Кто решится упрекнуть Хальвора и Карин? У кого повернется язык требовать, чтобы они раздарили все свое имущество только ради того, чтобы оно не досталось нашей уважаемой во всей стране компании? Думаю, Хальвор и Карин должны немедленно принять мое предложение, хотя бы для того, чтобы избежать всех этих нелепых упреков.

– Да, – почти неслышно произнесла Карин. – Наверное, так. Надо принять самое лучшее предложение.

Но пробст не сдавался. Любопытно: когда речь заходила о мирских вещах, никто не мог упрекнуть его в отсутствии красноречия и убедительности. Многие не понимали, куда все это девается, когда он поднимается на кафедру в церкви.

– А я думаю по-другому, – сказал он строптиво. – Карин и Хальвор, как мне кажется, настолько привязаны к своему поместью, что для них важнее, чтобы оно попало в хорошие руки, чем получить на одну или две тысячи больше.

И, все время поглядывая на Карин, начал рассказывать, как, будучи купленными компанией, одно хозяйство за другим приходили в полный упадок, а потом и вовсе исчезали с лица земли.

Пастор говорил настолько горячо, что Карин время от времени поднимала голову и встречалась с ним глазами. Неужели он ее убедил? Вполне возможно: не может же быть, чтобы в Карин не осталось ничего от ее древнего рода, рода земледельцев и рачительных хозяев. И пастор начал с удвоенной горячностью рассказывать о разрушающихся домах и вымирающем поголовье. А заключил он свою речь вот как:

– И я знаю, и все знают: господин управляющий твердо решил выкупить Ингмарсгорден. И я знаю, и все знают: они могут предложить столько, что никто во всем уезде не сможет с ними бороться. И я знаю, и все знают: через несколько лет от Ингмарсгордена останется одно воспоминание. Был знаменитый хутор Ингмарссонов – и нет его. Был да сплыл. Поэтому я предлагаю вот что: пусть Карин и Хальвор предложат окончательную цену. Предел.

Хальвор беспокойно оглянулся на Карин – слышала ли она предложение пастора? Карин медленно подняла голову, слегка приподняла полузакрытые веки и сказала:

– Господин пастор знает, и все знают: мы охотнее бы продали кому-то из своих. Тогда бы мы были уверены: хутор не пропадет, останется таким же, каким был.

– Вот именно, – поддержал ее Хальвор. Он понял, что имела в виду жена. – Если бы кто-то еще предложил сорок тысяч, мы бы на том и остановились.

Не дослушав его слова, Дюжий Ингмар пересек комнату и шепнул пару слов судье Биргеру Свену Перссону. Тот, ни секунды не медля, перестал крутить пальцами, подошел к Хальвору и положил ему руку на плечо.

– Поскольку Хальвор подтвердил, что сорока тысяч достаточно и он прерывает торги, я предлагаю ему эту сумму. Сорок тысяч.

Хальвор сглотнул несколько раз, не веря своим ушам. Поглядел на судью, опустил глаза, опять поднял: уж не шутит ли тот?

– Спасибо, господин уездный судья. Вот это уж радость так радость – оставить хутор в таких хороших руках. – Он схватил обеими руками ладонь Свена Перссона и крепко пожал.

У Карин выступили слезы, но она тут же их вытерла.

– Карин может быть уверена – на хуторе все будет так, как и раньше. Ничего не изменится.

– Неужели вы сами сюда переедете?

– Ну нет, – ответил Свен Перссон. И продолжил весьма торжественно: – Этим летом я выдаю замуж младшую дочь и передам хутор ей и ее будущему мужу.