Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 38)

А Ингмар-младший даже не явился на этот аукцион. Что ж тут удивительного: если даже ей, постороннему человеку, тяжело на это смотреть, то каково приходится ему?

И да, немалую роль сыграла прекрасная погода. Кто-то наверняка предложил: что нам тесниться в комнатах? Давайте все, что на продажу, вынесем во двор. Сказано – сделано. До сих пор мелькают слуги и служанки с подносами, заставленными посудой, сундуками и шкатулками, на которых нарисованы тюльпаны да розы. Наверняка многие из них простояли в чуланах не одну сотню лет. Серебряные кувшины, кофейники, слегка помятые медные чайники и кастрюли, веретена, постельное белье, бёрда[13], ткацкие станки замысловатой, давно устаревшей конструкции.

Женщины трогают всю эту утварь, поворачивают, взвешивают. Покачивают головами, одобрительно или критически – ну что, мол, за старье, кто это купит.

Матушка Стина вовсе не собиралась ничего покупать. Она смутно помнила, что видела у Ингмарссонов особый ткацкий станок, на котором можно ткать самый тонкий дамаск и парчу. И не успела вспомнить – его вынесли из дома и поставили на молодую изумрудно-зеленую травку. Как не посмотреть? Не успела подойти поближе, появилась служанка с двумя томами Библии – очень старыми, в кожаном переплете с металлическими застежками, такими тяжелыми, что девушка несла их с заметным усилием, слегка откинувшись назад.

Матушка Стина, пораженная в самое сердце, тут же забыла про станок. Она, конечно же, понимала: в нынешние времена эту Библию, написанную на давно устаревшем, малопонятном языке, никто читать не станет. Но чтобы Карин решилась продать Библию – это не укладывалось в голове.

Уж не эту ли Библию читала прабабушка Карин, когда узнала, что мужа ее задрал медведь?

Матушка Стина припоминала все, что сама знала и что слышала про Ингмарссонов. Чуть не у каждого выносимого на лужайку предмета было что ей рассказать и напомнить.

Вон те диковинные серебряные пряжки на столе – это же те самые, что Ингмар Ингмарссон отбил у тролля на Клакбергете. А вон та одноколка – она сама видела в детстве, как на ней ездил в церковь другой Ингмар Ингмарссон, возможно, сын или внук того знаменитого Ингмарссона, проведшего на мякине не кого-нибудь, а опасного и свирепого горного тролля.

И каждый раз, когда эта коляска пролетала мимо, мать говорила:

– Поклонись, девочка. Да уж будь любезна, покрасивее. Это же сам Ингмар Ингмарссон.

Ее тогда раздражало: с чего бы это мать заставляет ее вечно кланяться именно Ингмарссону? По селу проезжали многие знаменитые люди – и налоговый инспектор, и даже уездный предводитель. Тоже, конечно, надо было сделать книксен, но не так низко и не так почтительно, как Ингмарссонам. Но в конце концов сообразила: когда мама была маленькая, ее мать, бабушка Стины, говорила то же самое:

– Поклонись, девочка. Да покрасивее, потому что это Ингмар Ингмарссон.

Один Бог знает, вздохнула матушка Стина, один Бог знает, как я ждала, что Гертруд когда-то станет править в этой усадьбе. Один Бог знает, как я горюю… подумать только – разоряют такое гнездо! Думаю, всему приходу конец пришел.

В ворота въехала коляска. Прибыл пастор – грустный и подавленный. Соскочил с подножки и, не глядя по сторонам, прошел в дом.

Наверняка хочет поговорить с Карин и Хальвором об Ингмаре, решила матушка Стина.

Еще через несколько минут появились управляющий компанией в Бергсоне и уездный судья Бергер Свен Перссон. Управляющий сразу прошел в дом, а Свен Перссон некоторое время бродил по двору, разглядывая выставленные на продажу вещи. Потом подошел к небольшого роста крепкому старику, устроившемуся на том же штабеле, что и матушка Стина.

– Я предложил Ингмару Ингмарссону купить круглый лес на распиловку. Не знает ли Дюжий Ингмар, что он решил?

– Решил – нет, не купит, – ответил старик. – Впрочем, не знаю… мне кажется, он уже сомневается, – и стрельнул глазами в сторону матушки Стины. Дескать, лучше бы она не слышала этот разговор.

– Напрасно он сомневается. Товар отменный, он бы сумел им распорядиться. Я не всем предлагаю такой товар. Только ему, в память о Большом Ингмаре.

– Что там говорить – предложение отменное. Но он говорит, вроде бы купил где-то еще.

– Не думаю, что хорошо взвесил, – буркнул судья и отошел.

Хозяев пока видно не было, зато все заметили Ингмара. Вон же он: прислонился к стене. Стоит неподвижно, как статуя, и глаза полузакрыты.

Многие собирались подойти и поздороваться, но на полпути словно натыкались на невидимую стену, вздрагивали и возвращались на свое место.

Ингмар был бледен как полотно. Видно было, какие немыслимые страдания доставляет ему все происходящее.

Он не шевелил даже пальцем, не смотрел по сторонам – вот его и не заметили. Люди обычно обращают внимание на движущиеся предметы. Но до тех, кто все же его увидел, сразу дошло: какой странный аукцион. На аукционах обычно царит приподнятое настроение, слышны смех и шутки, а тут все как воды в рот набрали. Ничего удивительного: при виде Ингмара – какой тут смех? Никто не решался даже подойти к нему, попробовать ободрить. Я пишу эти строки и тоже не представляю: как можно ободрить или просто утешить человека, понимающего, что рушится вся его жизнь?

Пришло время начинать распродажу. Аукционист встал на стул и выкликнул первый лот: старый, заслуженный плуг. Ингмар даже не пошевелился. Будто и не человек, а нарисованная на стене фигура.

О Господи… почему бы ему просто не уйти отсюда? – два арендатора обменялись недоуменными взглядами. Зачем ему на все это смотреть? Одно слово – Ингмарссон. У них все по ихнему раскладу, не как у других.

Первый удар молотка. Ингмар вздрогнул так, будто ударили его, – и снова замер. После этого не пошевелился, хотя, если внимательно вглядеться, можно увидеть, как по телу его пробегает еле заметная дрожь.

Мимо матушки Стины прошли две оживленно беседующие крестьянки. Ее они не заметили.

– Подумать только, а ведь женись Ингмар на любой богатой хуторянке – и выкупил бы Ингмарсгорден. Но нет – подавай ему учителеву Гертруд.

– Говорят, один богатей даже предлагал ему выкупить Ингмарсгорден в приданое. Даже не спрашивал, богат он, беден ли. Главное – из хорошего рода.

– Из хорошего рода… и хороший род не сильно помог, как видишь. Кто бы мог предположить… Гадалка такое нагадает – кто ей поверит?

Ах, если бы мы могли дать Гертруд хорошее приданое… – с горечью подумала матушка Стина. Хоть чем-то помочь Ингмару.

Постепенно разошлись все крестьянские орудия, и аукционист перешел на другой конец двора. Там были выложены домотканые простыни и покрывала, гобелены, вышивки и вязанья. Он поднимал одно полотно за другим, и двор озаряли сполохи искусно вышитых роз и тюльпанов.

Мелькание ярких красок заставило Ингмара открыть глаза. Посмотрел покрасневшими глазами на происходящее.

– Никогда ничего подобного не видела, – прошептала подружке крестьянская девушка в ярком местном наряде. – Зачем он себя терзает?

Матушка Стина приподнялась с досок, хотела было крикнуть – прекратите! – но тут же села. Кто она такая, чтобы подавать голос? Села и понурилась.

Внезапная тишина заставила ее поднять голову.

Оказывается, на крыльце появилась Карин Ингмарсдоттер. Никто не сказал ни слова, но тишина была явно враждебной – любому и каждому ясно, что думают прихожане об этом неприличном аукционе. Хозяйка пошла по двору, а люди отворачивались и отходили в сторону. Никто не протянул руку поздороваться, все смотрели на нее молча и с осуждением.

Карин сутулилась еще сильнее, чем обычно. Она выглядела такой же грустной и подавленной, как во времена своего горе-замужества за Элиасом Элуфом.

И появилась-то она на людях, как выяснилось, только затем, чтобы пригласить матушку Стину зайти в дом.

– Я даже не знала, что и вы здесь, госпожа Сторм, – сказала она. – Из окна увидела.

Матушка Стина засомневалась было, но Карин настаивала.

– Мы скоро уедем навсегда, и мне не хотелось бы расстаться врагами.

– Трудный день, Карин, или как? – осторожно, словно пробуя, крепок ли лед, сказала жена учителя.

Карин не ответила, не кивнула – молча вздохнула и ссутулилась еще больше.

– Я-то и понять не могу, как Карин решилась на такое. Надо же – продать все, чем поколения Ингмарссонов жили.

– Богу угодно, когда человек ради любви к Нему отдает самое дорогое.

– А люди все-таки думают: странно это, когда… – начала было матушка Стина, но Карин перебила.

– А как вы считаете, матушка Стина? Господу не показалось бы странным, если б мы стали утаивать что-то, что предназначено Ему?

Матушка Стина прикусила губу. Как возразишь на такой аргумент? Все упреки, которые она собиралась адресовать Карин, будто примерзли к языку – с таким печальным достоинством держалась молодая женщина.

Они поднялись на крыльцо. Матушка Стина положила руку на плечо Карин и показала на Ингмара.

– А ты видела, кто это там, у стены?

Из Карин будто выпустили воздух. Она-то изо всех сил старалась не смотреть в ту сторону, где стоял ее младший брат.

– Господь найдет выход, – пробормотала она. – Господь обязательно найдет выход.

В доме, несмотря на аукцион, почти ничего не изменилось. Скамьи и кровати привинчены к стенам так давно и так прочно, что оторвать их можно разве что с куском стены. Но исчезли медные кастрюли, кофейники и сковородки на полках, кровати стоят с голыми матрасами. Закрыты наглухо голубые с розовым дверцы шкафов, хотя обычно они были приоткрыты, чтобы дать возможность полюбоваться на величественные серебряные кувшины и вазы, под которыми прогибались толстые дубовые полки. Дверцы закрыты, и сразу ясно: за ними нет ничего, что стоило бы показать гостям.