Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 37)
Чтение закончилось. Он уже открыл рот, хотел сказать, что сделка отменяется, но сын его опередил. Наклонился к уху и прошептал:
– Отец… выбирайте: я или хутор. Я уезжаю, как бы вы ни решили.
Бедняга был настолько занят своими мыслями, что даже не подумал о таком обороте дела. Вот оно что… значит, Габриель уедет в любом случае. Даже один, без отца. Продаст отец хутор, не продаст – мальчик уже все решил. Старик никак не мог понять: а если бы все было наоборот? Если бы не он, а Габриель решил остаться? Ну нет, уж он-то ни за что не оставил бы сына.
А теперь какой у него выбор? Следовать за Габриелем, тут и вопросов нет.
Он подошел к конторке, где лежала ждущая его подписи купчая. Нотариус сам вложил перо в его руку.
– Прошу вас, Хёк Матс Эрикссон. – Он ткнул пальцем в нижний правый угол.
Не часто приходилось старику держать перьевую ручку, и он тут же вспомнил, как тридцать лет назад подписывал другой контракт – о приобретении стольких-то акров непригодных для сельского хозяйства земель. Вспомнил, как приехал, осмотрел свою собственность и сказал сам себе: глянь-ка, что тебе Бог послал! Ну и ну… Работы на всю жизнь хватит.
Крестьянин медлит, потому что не соображает, где поставить подпись, – так подумал нотариус. И показал еще раз.
– Вот здесь.
Старик начал писать.
Вот это я пишу ради моей веры в спасение, ради моих дорогих друзей хельгумиан, ради нашей общей жизни, чтобы не остаться одному, когда все уедут.
И написал первое имя:
А вот это пишу ради Габриеля, потому что не хочу потерять замечательного сына, который всегда уважал и любил отца. Чтобы он знал, что нет в мире никого, кого я любил бы больше.
И вывел второе имя:
А вот это? – спросил он себя, и рука его замерла. Почему, зачем и ради кого я пишу вот это?
И ручка вышла из подчинения: сама по себе, как взбесившаяся метла в сказке, начала вычеркивать из ненавистного контракта строку за строкой.
А вот это я делаю потому, что уже стар, потому что мой долг – пахать и возделывать землю там, где чуть не каждая травинка выхожена моими руками. Там, где я работал всю жизнь.
Он смущенно протянул чиновнику испорченный контракт.
– Прошу меня извинить, господин нотариус. Хотел, очень хотел продать хутор, но… сами же видите – не получается.
Аукцион
В мае на хуторе Ингмарссонов проходил аукцион. Денек стоял – даже если постараться, лучше не выдумаешь. Мужчины покидали в сундуки тяжелые меховые полушубки и явились в коротких рубахах, а женщины, понятно, в кофтах с широкими белыми рукавами. Только летом и только в Даларне носят такие кофты.
Жена учителя тоже собралась на аукцион, но немного задержалась. Гертруд вообще не захотела идти, а учитель Сторм проводил урок. Матушка Стина оделась, приоткрыла дверь в класс и кивнула мужу – ухожу, мол. Сторм даже на нее не глянул – он как раз увлеченно рассказывал, как пророк Иона, добравшись до Ниневии в чреве кита, предотвратил гибель города. Но на этом дело не кончилось: жители продолжали вести греховную жизнь, и в конце концов Ниневия все же была уничтожена. Рассказывая про эти ужасы, учитель устроил на лице такую свирепую мину, что дети сидели бледные и перепуганные.
Матушка Стина покачала головой и пустилась в путь. По дороге то и дело задерживалась полюбоваться на цветущие кусты черемухи. Или останавливалась на усыпанном ландышами холмике и с наслаждением вдыхала аромат.
– Пусть мне скажут, что где-то еще есть такая красота! – сказала она вслух. – Хоть в Иерусалиме, хоть где.
Супруга учителя, с тех пор как хельгумиане объявили приход Содомом и решили, по примеру Лота, покинуть его навсегда, полюбила свой край еще сильнее. И не она одна. А кто сказал, что Содом был таким уж плохим местом? Город как город, грешить не надо, вот и все. Подобрала пару полевых цветочков у дороги, посмотрела на них с нежностью и понюхала.
Если бы мы были такими уж скверными, подумала она, почему Господь медлит? Для Него разделаться с такими грешниками – раз плюнуть. Распорядится, к примеру, чтобы зима не кончалась, чтобы снег лежал круглый год. И все, конец нам. Но если уж Создатель позаботился, чтоб и весна пришла, и цветы распустились, – с чего бы Ему теперь метать громы и молнии и поливать нас кипящей серой? Значит, посчитал, что и мы какие-никакие, а все же достойны еще немножко пожить.
Матушка Стина подошла к Ингмарсгордену и в нерешительности остановилась.
Может, вернуться? – подумала она. Каково мне смотреть, как разоряют такое хозяйство?
Не станем скрывать – мысль такая пришла, но матушка Стина была слишком любопытна, чтобы осуществить благородное намерение и повернуть назад.
Как только стало известно, что хутор выставлен на продажу, первым же заявил о своем намерении купить его Ингмар-младший. Но Ингмару удалось скопить всего шесть тысяч крон, в то время как хозяева большой лесоперерабатывающей компании в Бергсоне предложили Хальвору двадцать пять. Ингмар не сдавался: ему удалось наскрести займов на такую же сумму. Тогда компания предложила тридцать тысяч. Ингмар подумал и сообразил: такой долг он не потянет.
Самым тревожным было даже не то, что род Ингмарссонов навсегда потеряет свои владения. Он и так знал: уж если компания прибрала что-то к рукам, держится за покупку зубами и когтями. Ингмара беспокоило другое: позволят ли новые хозяева арендовать лесопилку в Лонгфорсе. Если нет – он лишится последних средств к существованию.
И жениться к осени, как предполагалось, вряд ли удастся. Скорее всего, придется уехать, искать работу на стороне.
Матушка Стина преисполнилась негодования.
Надеюсь, Карин не надумает затевать со мной разговоры до отъезда. Как мне тогда удержаться, чтобы не высказать все, что думаю? Разве можно так поступать с родным братом? Если Ингмару не достанется хутор – вина Карин и ничья больше. Говорят, им много денег нужно, чтобы добраться до своего Иерусалима. Деньги деньгами, но чтобы так обойтись с Ингмаром? И если уж продавать, то не этим. Лесопереработка! Эта компания только и делает, что вырубает леса и пускает по ветру земледельцев.
Правда, есть еще один покупатель, богатый уездный судья Бергер Свен Перссон. Тогда еще туда-сюда: судья известен как человек честный и совестливый. Чему тут удивляться – настоящий судья таким и должен быть. И уж он-то точно не откажет Ингмару в аренде лесопилки.
Матушка Стина пожала плечами и продолжила беседу сама с собой.
Не мог же забыть Свен Перссон, кто ему помог встать на ноги? Кто заметил способного парнишку, помог получить образование, стать судьей? Ясное дело кто – Большой Ингмар. Мы-то, кто постарше, еще помним Свена нищим пастухом на хуторе.
Собравшиеся на аукцион толпились во дворе усадьбы Ингмарссонов, в дом не заходили. Матушка Стина села на штабель досок и внимательно оглядела двор и дом – кто знает, может, в последний раз.
Двор с трех сторон окружен рядом небольших домов и хозяйственных построек. Посередине – небольшая кладовка на опорных столбах. Ничто не выглядит старым и требующим ремонта, за исключением разве что крытого крыльца с резными перилами при входе в жилой дом и крутой лестницы в пивоварню с потрескавшимися и серыми от старости бревенчатыми опорами.
Матушка Стина начала вспоминать всех Ингмарссонов, каких знала за свою жизнь. Она видела их перед собой, будто наяву: как они возвращаются после работы, высокие, сутуловатые, как скромно садятся на свободное место, никогда не стремятся занять местечко получше.
Нечего вспоминать, и так все ясно. Трудолюбие, скромность и душевное благородство – вот что всегда отличало обитателей этого хутора.
Как можно было допустить этот аукцион? Рассказать королю – тот бы наверняка отменил такое безобразие.
За собственный дом я бы переживала меньше, решила матушка Стина.
Аукцион еще не начался, но пришедшие уже бродили из дома в дом, из коровника на конюшню, из одного сарая в другой. Осматривали скотину, плуги, телеги, бороны, топоры и пилы, бесчисленные и необходимые принадлежности крестьянской жизни.
Каждый раз, когда матушка Стина замечала близких знакомых, принималась ворчать:
– Вы только поглядите на них! Матушка Инга, матушка Става… полазали по коровнику, выбрали, а потом будут хвастаться: эта корова не откуда-нибудь, это же знаменитая порода Ингмарссонов. А этот-то что здесь делает? – удивление быстро сменилось ехидной усмешкой. – Гляньте только, Лачуга-Нильс приглядывается к плугу, на котором сам Большой Ингмар пахал.
Вокруг выставленной на продажу утвари собиралось все больше людей. Мужчины, покачивая головой, рассматривали удивительные предметы, многие из которых были такими древними, что уже никто не знал, для каких целей они когда-то служили. А некоторых даже веселило все это старье; особенно смешили старые сани, кокетливо выкрашенные в красный и зеленый, да еще с украшенной разноцветными кисточками и белыми ракушками упряжью.
И опять внутреннему взору матушки Стины представились поколения Ингмарссонов. Как давно покинувшие земную юдоль люди неторопливо скользят в этих смешных санях на крестины, или на похороны, или просто в гости. Или еще приятнее: кто-то из Ингмарссонов возвращается домой после венчания, обнимая молодую жену.
Какие хорошие люди уезжают, опять подумала матушка Стина. Ей казалось, все они, давно ушедшие, ничем себя не запятнавшие Ингмарссоны, сотни Ингмарссонов, по-прежнему живут в этих стенах. И сейчас, вот в эти минуты, невидимые и неслышимые, с горечью смотрят, как растранжиривают их веками нажитое добро.