Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 36)
Хальвор показал шкуру лося, застреленного на прошлой неделе в принадлежащем Ингмарссонам лесу. Пастор покачал головой – вот это да! В жизни не видел такой большой и красивой шкуры. А рога!
– Большой, должно быть, зверь.
Хальвор поднял глаза к потолку – наглядно показал, каким огромным был этот лось. Карин подошла к мужу, положила руку на плечо и что-то шепнула на ухо. Хальвор кивнул, улыбнулся и попросил принять шкуру в подарок.
А Карин тем временем постелила скатерть с кружевной оторочкой и открыла выкрашенный голубой краской шкаф с цветочным рисунком. Достала серебряные щипчики для сахара и серебряные же ложечки – в таком количестве, будто ждут десятка два гостей.
Пастор выпил кофе поблагодарил и поднялся – дорога нелегкая, дело к ночи. Пора ехать. Сам Хальвор Хальворссон и два конюха пошли с ним, вытащили сани и спустили с бруствера, придерживая, чтобы не перевернулись. Привели лошадь, запрягли и проводили пастора до самого дома.
Сытый и отогревшийся, пастор поднялся на крыльцо. Настроение превосходное – что может быть лучше, чем вновь обрести старых друзей? Да еще тех, кого, как казалось, потерял навсегда.
Но Хальвор не торопился прощаться. Он долго шарил в кармане, пока наконец не извлек сложенный вчетверо лист бумаги, и спросил, может ли он передать это прямо сейчас.
– Уведомление, господин пастор. Все равно надо зачитать в церкви, а если пастор возьмет, не придется завтра гонять посыльного.
Пастор кивнул и взял бумагу.
Прошел в гостиную, попросил зажечь свечи и прочитал:
«В связи с переездом владельцев в Иерусалим предлагается к продаже подлежащее налогообложению владение Ингмарсгорден…»
Дальше пастор читать не стал – задумался.
– Вот как… значит, и до нас добралось, – сказал он вслух так, как говорят о внезапно разразившейся буре. – Что ж… не могу сказать, что не ждал. Ждал, ждал. Все эти годы ждал.
Хёк Матс Эрикссон
В прекрасный весенний день пожилой крестьянин с сыном шли на большую фабрику на южной границе прихода. Жили они на самом севере, так что путь им предстоял неблизкий. Шли вдоль засеянных полей, где еще только начали пробиваться первые ростки. С удовольствием поглядывали на сочную зелень озимой ржи, на луг, где в бутонах клевера уже проглядывают темно-розовые глазки. Скоро расцветет, и его одуряюще-роскошный аромат распространится на весь уезд. Миновали деревню, где тоже ощущалась весенняя лихорадка; жители красили дома, стеклили веранды, копали грядки и сажали цветы. По пути не встретили ни единого человека, у кого ботинки не были бы густо облеплены грязью, – селяне возвращались с огородов и капустных плантаций. Ничего удивительного: самое время сажать картошку и сеять репу и морковь.
И как удержаться? Как не остановиться, не спросить, что за сорт картошки посадили? А когда посеяли овес? Не припозднились ли? Как не узнать, когда отелилась корова, сколько дней вон тому смешному жеребенку и какая именно кобыла принесла приплод? Не то чтобы крестьянина одолевало пустое любопытство; нет – он не мог иначе. Проходя мимо коровника, прикидывал, сколько коров он может вместить. Глядя на жеребенка, соображал, что за него дадут после объездки.
Сын уже не в первый раз пытался направить мысли отца в другое русло.
– О чем вы думаете, отец? Скоро мы будем пасти овец в Сароне, увидим Иудейскую пустыню.
Крестьянин улыбнулся, лицо на мгновение просветлело.
– Да… это, конечно, да.
Но тут же внимание его отвлекли две телеги с негашеной известью.
– Глянь-ка, Габриель, кто бы это мог быть? Известь везет… говорят, внесешь ее в землю – все растет как на дрожжах. Что ни год – новшества. Ну да… почему бы нет? Осенью поглядим.
– Осенью! О чем вы, отец?
– Знаю, знаю… осенью нас ждут становище Иакова и царские виноградники.
– Вот именно, – удовлетворенно кивнул сын. – Виноградники. Так оно и есть. Аминь.
Они помолчали. Весна уже вырвала рукав из цепкой лапы зимы и работала вовсю. В канавах весело журчали ручьи, дорога совершенно раскисла после недавних ливней. Куда ни глянь – невпроворот работы. Желание влиться в общий труд, помочь – куда от него деться? Если ты родился и вырос на этой земле – никуда.
– Да… это, конечно, да. Сарон, долина Ахор, само собой… но лучше бы осенью продавать. Закончили бы летнюю страду – и продали. А весной руки чешутся поработать.
Сын молча пожал плечами. Пусть старик говорит, вреда нет.
– Уже тридцать один год … я еще парнишкой был молодым, когда купил эту землю. Земля… смешно сказать! Целина. Никто никогда лопату не воткнул. Наполовину болото, наполовину камни. Соседи говорили – ума парень лишился. А я начал эти камни ворошить. Думал, спина отвалится. Работка, скажу я тебе… а с болотом еще того чище. Три, наверное, года дренажи копал, пока осушил кое-как.
– Знаю-знаю, отец. Знаю, как вы работали. Потому-то вас и призвали в Святую землю.
– Поначалу-то да. – Крестьянин словно бы и не слышал сыновнего комплимента. – Поначалу тяжко было. Жил в лачуге, от одной стены до другой – рукой дотянешься. Как халупа углежогов, не больше. Подумай только – сруб из неокоренных бревен, крыша земляная, сам трамбовал. Одно название – крыша. Сам знаешь, топчи не топчи, трамбуй не трамбуй – все равно протекает. По ночам холод, хоть волком вой. А коровки мои, а лошадки – им лучше, что ли? И им не лучше приходилось. Первую зиму в землянке стояли, выкопал для них… Пещера и есть пещера. Темень – как в могиле, но хоть не такая стужа.
– Отец, почему вы так держитесь за место, где, по вашим же словам, ничего хорошего не видели? Беда на беде…
– Да… это, конечно, да. Беда на беде. Говорю же, тяжко было – невподъем. Но вообрази, осилил большой коровник – радость-то какая! Скотина начала размножаться, будто только того и ждала. Там закуток прилепил, тут сарайчик. Если бы сейчас не продавать, надо было бы от овина забор протянуть. Я уж и крайние колья вбил. Закончил бы с севом – и забор поставил.
– Ах, отец… вспомните, где вы теперь-то будете сеять! Вспомните:
– После той лачуги поставил хижину побольше. А в этом году собирался и ее снести, построить двухэтажный дом. Да что я тебе рассказываю – мы же с тобой бревна возили из леса. Намучились – и мы, и лошадки. И куда теперь все это?
Сыну стало страшновато. Ему показалось, что отца одолевают сомнения, что старик вот-вот раздумает жертвовать Господу все, что имеет.
– Все это так, отец, – сказал он как мог убедительно. – Но что значит и хозяйство, и новый дом, и все, что вы сказали, по сравнению с радостью жить светлой и безгрешной жизнью среди единомышленников?
– Аллилуйя, – без всякого энтузиазма произнес отец. – Знаю, знаю – нам выпал счастливый билет. Куда мы, по-твоему, идем? Забыл? Идем продавать все имущество фабрике. А когда пойдем обратно – я уже гол как сокол.
Сын промолчал. Отец не изменил решения – уже хорошо.
Вскоре им попалась усадьба на холме. Белый дом с балконами и верандой, почти незаметный за пышными бальзамическими тополями. Их матовая белесая кора едва не лопалась под напором весенних соков.
– Вот и я такой хотел, – печально сказал крестьянин. – С балконами вокруг всего дома. И чтобы резьба повсюду. И чтобы деревья росли, и газон подстриженный перед домом. Во красота была бы! Или как, Габриель?
Габриель пробурчал что-то, и крестьянин понял, что утомил сына своими разговорами про прелести жизни, от которой они собираются отказаться. Понял – и замолчал. Замолчать-то замолчал, но мыслям не прикажешь – что же будет с хутором при новых хозяевах? Что будет с лошадьми? Наверное, глупое решение – продавать этой компании. Вырубят весь лес и пойдут дальше, а хутор бросят помирать своей смертью. Низина опять заболотится, на лугах вырастет бог знает что. Случайная трава, и больше ничего.
Они дошли до цели. Старик не спешил в контору: обошел весь двор, полюбовался плугами и боронами новой, еще не известной ему конструкции. Тут же вспомнил, как мечтал о сенокосилке. Представлял, как красавец Габриель управляет новенькой, сверкающей ярко-красным заводским лаком машиной. Как сынок его, время от времени щелкая кнутом, гордо восседает на кожаном седле, как по обе стороны, будто враг от разящего меча, навзничь валится клевер. Ясное дело, с такой сенокосилкой и бояться нечего: скотине на зиму корма с лихвой хватит.
Скрепя сердце зашел в контору. В ушах все еще весело поскрипывала косилка, слышалось чириканье и жужжанье спугнутых птиц и насекомых.
Оказалось, купчая уже составлена. Ничто не упущено.
– Все юридические требования соблюдены, – важно произнес улыбчивый нотариус и начал медленно, поглядывая на крестьянина, читать контракт.
А крестьянин сидел с полузакрытыми глазами и слушал. Слушал, сколько у него акров леса, сколько акров лугов и посевов, сколько коров, сколько лошадей, и с каждым новым параграфом лицо его каменело.
Этому не бывать, сказал он себе. И повторил, тоже мысленно: этому не бывать.