Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 35)

– Ты должна дождаться зова, Эва, – наперебой заговорили хельгумиане. – И тебя Господь позовет. Нынче же ночью. По крайности завтра с утра.

– На вопрос ответьте, – заупрямилась старушка. – Возьмете или нет? Даже если зова не услышу?

– Позовет, позовет. Обязательно позовет.

– Эва, дорогая… Как мы можем тебя взять, если Господь не позвал? Но тебе нечего бояться. Наберись терпения.

– Ах вот как! – Старушка неожиданно легко поднялась с колен, выпрямилась во весь свой небольшой рост и ударила посошком по полу так, что зазвенела посуда. – Значит, вы собрались ехать и оставить меня погибать? Да-да, я все поняла. Вы, значит, ехать, а я – погибать?

Старая Эва Гуннарсдоттер пришла в неистовство, и все увидели ее такой, какой она была когда-то, – сильной, резкой, непримиримой.

– Знать вас больше не хочу! – сказала она тихо, но так, что лучше бы закричала. – И спасать меня не надо – лучше сдохнуть, чем быть спасенной такими, как вы. Тьфу на вас! Гадость какая! Вы готовы бросить в костер жен, детей, отцов и матерей, лишь бы самим спастись! Бросайте, бросайте ваши хутора, которые ваши предки строили веками! Бросайте все, бросайте всех, плетитесь за вашими лжепророками! Это не на меня, а на вас обрушится огненный дождь, это не меня, а вас сожрет кипящая сера. А нам, тем, кто остался, суждено жить.

Бревно

В сумерках того же прекрасного февральского дня на заснеженной дороге стояли двое и беседовали.

Молодой человек шел из леса за санями с бревном – таким большим, что лошадь то и дело останавливалась передохнуть. Путь неблизкий, через все село. У тщательно побеленного дома, где помещалась школа, лошадь остановилась в очередной раз, и тут же из калитки выскочила девушка и с места в карьер начала восхищаться бревном – какое оно длинное, какое оно толстое, какая красивая бронзовая кора, какие ровные кольца, безупречное, замечательное бревно.

Молодой человек очень серьезно и подробно рассказал, где он его срубил – в сосновой роще на песчанике к северу от Улуфсхеттан. Рассказал, как долго оно сушилось в лесу. Оказывается, он его тщательно измерил. Подробно доложил, сколько дюймов в поперечнике и сколько в обхвате.

Юной девушке в своей жизни приходилось видеть тысячи похожих бревен – и проплывающих по реке, и тех, что волокут по зимнику из леса. Она и предположить не могла, что будет так радоваться обычному, пусть и очень хорошему бревну. И неожиданно погрустнела.

– Но, Ингмар… это же всего лишь первое!

Внезапно вспомнила: Ингмару понадобилось пять лет тяжелой работы, чтобы получить возможность вывезти из леса первое бревно из той сотни, а может и больше, что нужны для строительства их дома. Сколько же времени понадобится!

Но Ингмар не посчитал трудности такими уж неодолимыми.

– Не горюй, Гертруд. Только завезти лес, а там уж легче легкого. Скоро дом будет стоять.

После захода солнца резко похолодало. Даже лошадь начала мерзнуть – дрожала, фыркала и била копытом. Челка и грива сделались совершенно белыми от инея.

Но молодым людям, похоже, хоть бы что. Им не холодно. Они строят дом. От венца до венца, от погреба до чердака. Так разгорячились от работы, что мороза не замечают.

И вот дом построен, теперь дело за мебелью.

– Вдоль длинной стены будет стоять диван, – решил Ингмар.

– А у нас разве есть диван?

Ингмар прикусил губу – проболтался. Он нарочно не говорил Гертруд, что заказал у столяра диван. Превосходный, мягкий и удобный диван уже давно стоял у мастера и ждал своего часа.

Теперь пришлось и Гертруд открывать секреты. Оказывается, она уже давно плела волосяные браслеты и ткала красивые ленты на продажу. На эти деньги накупила все, что необходимо в хозяйстве: кастрюли, сковородки, тарелки и блюда, простыни, полотенца. А еще вязала коврики и дорожки.

Ингмар млел от счастья. Хвалил, хвалил и остановился, точно споткнулся, – никак не мог поверить, что эта прекрасная, умная и работящая девушка скоро будет принадлежать ему.

– Что с тобой, Ингмар?

– Знаешь, что я подумал?

– Что?

– Самое лучшее из всего – это ты.

Гертруд молча погладила бревно – бревно, которое ляжет в первый венец их с Ингмаром дома. Она была уверена, что ее ждет спокойная и радостная жизнь. Тот, за которого она решила выйти замуж, умен, добр и благороден.

Оба, как по команде, обернулись. Мимо шла маленькая, сухонькая старушка и разговаривала сама с собой – громко и внятно, словно убеждала кого-то.

– Да, да, да! Не видать вам счастья. При первом же испытании лопнет ваша вера, при первом же! Лопнет, как гнилая веревка. Тьма вас ждет, тьма непроглядная.

– Это она нам? – испуганно спросила Гертруд.

– С чего бы это? Сама с собой разговаривает, – успокоил ее Ингмар. – Так-то ей не с кем. В лесу живет.

На хуторе Ингмарссонов

На следующий день, в субботу, поднялась сильная метель. Пастор навестил больного в лесной хижине на опушке и вечером возвращался домой. Лошадь то и дело увязала в мгновенно наметаемых сугробах. Сани опасно накренялись, вот-вот перевернутся. Вознице приходилось забегать вперед и протаптывать путь. Нельзя сказать, чтобы было совсем темно: расплывчатый восковой диск полной луны подсвечивал снеговые тучи, и они казались светло-серыми. Пастор то и дело поднимал голову и любовался на яркие искры стремительно летящих снежинок.

Нельзя сказать, чтобы все время приходилось пробиваться через заносы; нет, попадались и открытые участки дороги. Здесь ветер не давал снегу даже упасть, тут же уносил, обнажая подтаявший накануне и оледеневший наст. Сани скользили, как по катку, лошади, подкованные зимними подковами, бежали легко и весело. В других местах слой снега был хоть и толстым, но ровным и рыхлым – ехать можно. А вот там, где ветер нанес высоченные сугробы, за которыми ничего не увидишь, там хуже. Приходится объезжать через поле, а в поле всегда есть риск свалиться в канаву или, не дай Бог, лошадь может наткнуться на незаметный под снегом кол ограды.

Пастор и возница больше всего беспокоились, как им удастся преодолеть огромный сугроб, который каждую зиму наносило на старый забор поблизости от хутора Ингмарссонов.

– Пронесет, так, считай, уже дома. Дальше ничего такого нет, за четверть часа доберемся, – сказал возница.

А ведь пастор не раз просил Большого Ингмара снести этот никому не нужный высокий забор – каждую зиму одна и та же история. Тот кивал, соглашался, но снести так и не удосужился. Забор стоит и по сей день. И слава Богу, пусть стоит. В Ингмарсгордене все переменилось до неузнаваемости, пусть хоть забор остается таким, как был и десять, и двадцать лет назад.

Другого и ожидать не стоило: вот он, крутой снеговой бруствер, высокий, как стена, и утрамбованный ветром до почти каменной твердости. Кажется надежным, но надежность эта обманчива. Конюх предложил сбегать на хутор за помощью, но пастор категорически запретил. За последние пять лет он не обменялся ни словом ни с Хальвором, ни с Карин. Каждый знает, как трудно и неприятно встречаться с задушевными друзьями, с которыми ты насмерть рассорился. Какие сладкие воспоминания накатывают и как горько осознавать: поправить ничего нельзя.

Они направили лошадь на снеговой бастион. Где-то есть проход, но найти его, тем более ночью, почти невозможно. До вершины все шло неплохо, но, как только добрались до гребня, наст не выдержал. Лошадь провалилась по грудь, будто в специально вырытую могилу, и укоризненно покосилась на хозяев. К тому же сломалась оглобля. Ехать дальше – даже думать нечего.

Через несколько минут пастор вошел в большую гостиную Ингмарсгордена. В печи весело потрескивали сухие дрова. По одну сторону от очага сидела за прялкой хозяйка, за ее спиной несколько служанок ткали льняные полотнища. Мужчины расположились по другую сторону очага. Они только что вернулись из леса с очередным грузом бревен. Кто-то совсем обессилел и отдыхал, другие щепали лучину или выстругивали новые топорища – больше для развлечения, чем для дела.

Узнав, что произошло, все засуетились. Работники схватили лопаты и побежали откапывать лошадь. Хальвор усадил пастора на скамью у стола. Карин послала служанок сварить кофе, а сама повесила сушить шубу гостя и придвинулась к столу, чтобы тоже участвовать в разговоре.

Принимают как дорогого гостя, удивился пробст. Как при Большом Ингмаре.

Хальвор начал издалека. Поговорил о занесенных дорогах, поинтересовался, удачно ли пастор продал зерно, сделал ли давно намеченный ремонт. Карин спросила, как себя чувствует пробстинна, лучше ли ей стало после болезни.

Постучал и заглянул в дверь возница – лошадь откопали, выпрягли и задали овса, оглоблю заменили. Можно ехать. Пастор поднялся было, но Хальвор и Карин чуть не силой усадили его обратно – ни в коем случае! Кем бы мы были, если бы отпустили гостя без ужина в такую непогоду? Нет-нет, господин пастор, даже не думайте. Пастор помялся и согласился – невозможно отказать таким радушным хозяевам.

Принесли кофе на подносе, в парадном, только что начищенном серебряном кофейнике. А серебряную сахарницу с колотым сахаром наверняка доставали только на похоронах и свадьбах. И, конечно, свежие булки в трех высоких вазах.

Маленькие круглые глазки пастора сделались еще круглее. Он несколько раз провел рукой по лбу – уж не спит ли? Не заснул ли на долгой зимней дороге? Даже если заснул – просыпаться не хочется.