Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 33)

Посреди деревни она остановилась и ударила посохом в землю. Задумано было неплохо, но вышло так себе: палка вонзилась в снег и настоящего, пророческого удара не последовало. Ею ни с того ни с сего овладел гнев.

– Да, да! – крикнула она так громко, что случайные прохожие остановились и обернулись. – Да! В этих домах живут те, кто отверг Христово Евангелие и живет по Евангелию Его врагов. Почему не услышали они праведного зова, почему не признали свой грех? Потому-то и будем мы уничтожены, и правый, и виноватый. Тяжела рука Господня.

Выкрикнув эти слова, она двинулась дальше. Перешла реку и встретила единомышленников-хельгумиан. Капрал Фельт, Кольос Гуннар с женой, Брита Ингмарсдоттер. Вскоре подошли Хёк Матс Эрикссон, его сын Габриель и дочь присяжного заседателя Гунхильд.

Ах, какое это было радостное и красивое зрелище! Яркие национальные костюмы на девственном, еще не истоптанном и не изъезженном снегу! Но старая Эва Гуннарсдоттер никакой красоты не замечала. Ей казалось, что все обречены. Их ведут на плаху, как скотину на бойню.

Все до единого последователи Хельгума выглядели мрачными и подавленными. Вырядились празднично, а идут уставившись в землю, ни на кого не глядя. Они-то надеялись дождаться часа высокого блаженства, когда истинная вера охватит всю землю, как лесной пожар, когда наконец-то снизойдет на землю Небесный Иерусалим. А теперь их осталось так мало, что дураку понятно: надежда не оправдалась и вряд ли оправдается. У хельгумиан что-то сломалось в душе. Шли медленно, без конца вздыхали и молчали. Понимали, что сказать друг другу им нечего. Ставкой была сама жизнь, но игру они проиграли.

С чего бы все так загрустили? – удивилась старушка Эва. Они же не верят в худшее, не хотят или не могут понять пророчества Хельгума. Им-то что? Я пыталась объяснять, но они и слушать не хотят. Ничего удивительного – разве им понять? Тем, кто живет в селе, под открытым небом? Они и не ведают, что такое истинный страх. Попробовали бы посидеть в одиночестве в темном лесу.

Но вот что она заметила: хельгумиан встревожило, что Хальвор созвал их на встречу в будний день. Это необычно. Как правило, собирались по выходным. Неужели еще один отступник? Неужели кто-то еще предал истинную веру? Все поглядывали друг на друга с подозрением, словно хотели сказать друг другу: а ты-то сколько продержишься?

А может, лучше сдаться и распустить секту? Тоже мысль. Каждому ясно, какую смерть предпочесть: мгновенную или долгую и мучительную.

Какая беда, какая ужасная беда… Любовь, понимание, взаимопомощь, истинное братство, которое все они так высоко ценили, – все обречено на уничтожение.

Печальная компания шла по селу. Ни зимнее солнце, веселое и неяркое, медленно катящееся по бледно-голубому небу, ни свежая огуречная прохлада еще не тронутого снега, ни спокойное и загадочное молчание густого ельника на окруживших село холмах – ничто не могло вывести их из удрученного состояния.

Наконец добрались они до Ингмарсгордена и поднялись по заснеженному, еще даже не почищенному крыльцу.

В гостиной в большом доме висит картина, написанная лет сто назад сельским художником. На ней изображен город, окруженный высоким забором, за которым виднеются многочисленные дома. Разные – и крестьянские с торфяной крышей, и побогаче, крытые черепицей, с чистыми белыми стенами, и высокие, богатые, с обитыми листовой медью башенками, похожие на церковь Святой Кристин в Фалуне.

На переднем плане прогуливаются, опираясь на изящные испанские трости, господа в панталонах до колен. Из ворот только что выехала карета, в ней дамы в напудренных париках. У стены растет дерево с густой темно-зеленой кроной, а в высокой траве бежит серебристый ручей. А поверху, под рамой, извивается лента с надписью: «Святой град Божий Иерусалим».

Поскольку картина размещена довольно странно, под самым потолком, мало кто обращал на нее внимание, а многие даже не подозревали о ее существовании.

Но сегодня – другое дело: на картину повешен венок из брусничных веточек с сочно-зелеными маленькими листочками, и она сразу привлекает внимание. Может, и не все, но Эва Гуннарсдоттер заметила новшество сразу.

Ну вот, подумала она. Ингмарссоны тоже уверены: нам пришел конец. Совсем плохи дела. Иначе с чего бы они приглашали любоваться Небесным Градом? Глянешь на них – и сразу понимаешь: так и есть. Совсем плохи дела.

А вот и подтверждение: Карин и Хальвор бледны как саван.

Они пригласили Эву, самую старшую, занять место во главе стола и положили перед ней открытый конверт с американскими почтовыми марками.

– Пришло письмо от нашего дорогого брата Хельгума, – сказал Хальвор. – Поэтому я вас и позвал, дорогие братья и сестры.

– Позвал – значит, была причина, – задумчиво произнес Кольос Гуннар. – Значит, что-то важное.

– Да. Очень. Пусть все знают: в своем последнем письме Хельгум пишет, что нам предстоит большое испытание.

– Что ж теперь, – произнес Гуннар. – Испытание… что ж, испытание – значит, испытание. Думаю, никто не откажется пострадать во имя Господа.

Собрались еще не все, поэтому решили дождаться остальных и только тогда обсуждать письмо Хельгума. Старушка Эва Гуннарсдоттер рассматривала письмо, откинувшись от стола, – у нее было сильная дальнозоркость. Брать в руки не решилась: вспомнила про письмо с семью печатями в «Откровениях Иоанна Богослова». Как только коснется такого письма рука человека, прилетает откуда ни возьмись ангел мщения и начинает крушить все подряд.

Эва подняла голову и опять посмотрела на картину с изображением Иерусалима.

– Что ж… – пробормотала она так, чтобы не слышали остальные. – Всем городам город… стены золотые, врата темного стекла. Еще бы не хочется… – И тут же вспомнила. Слова пришли сами собой:

Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями: основание – первое яспис, второе сапфир, третье халкидон, четвертое смарагд, пятое сардоникс, шестое сердолик, седьмое хризолит, восьмое вирилл, девятое топаз, десятое хризопраз, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист[10].

Старушка настолько задумалась, вспоминая цитаты из любимой книги, что вздрогнула, будто ее разбудили: к столу подошел Хальвор и взял в руки письмо. Хотела был сказать – не трогай! – но тут же сообразила: ведь Хальвор уже вскрыл письмо и прочитал.

– Сначала споем. Двести сорок четвертое песнопение…

Ты Божьей милостью храним, Богатый и святой, Любимый Иерусалим, Мой город золотой!

Эва Гуннарсдоттер вздохнула с облегчением – нет, все-таки решающий миг еще не пришел. Стыдно, стыдно, подумала она. Мне-то чего бояться, старой кочерге?

Пение закончилось. Хальвор взял письмо и хотел было читать, но тут старушка внезапно поднялась и начала громко читать длинную молитву. Молитва была необычной: она просила Господа, чтобы тот осенил собравшихся милостью понимания. Иначе, уточнила старушка, есть опасность, что содержание письма будет понято неверно. Либо, что еще хуже, в противоположном смысле.

Хальвор терпеливо дождался конца молитвы и начал читать письмо – медленно и торжественно, подчеркивая смыслы. Так читают проповеди.

Возлюбленные братья и сестры, мир вам!

До сих пор думал я, что мы – я и вы – одиноки в нашей вере. Но, благодарение Господу, здесь, в Чикаго, нашел я единомышленников, думающих и живущих по тем же законам.

Знайте же, братья и сестры: в начале восьмидесятых годов жил в Чикаго человек по имени Эдвард Гордон. Он и его жена были достойными и богобоязненными людьми и очень печалились, видя нужду и разорение вокруг. Они молили Господа, чтобы он надоумил, как помочь несчастным.

Случилось так, что супруга Эдварда Гордона отправилась в далекое морское путешествие с детьми. Корабль затонул, и она оказалась в воде. Дети утонули. И в минуту смертельной нужды услышала она голос Бога. Господь повелел ей учить людей главному: единению. Ваше спасение в единении, сказал ей Господь.

Женщина чудом спаслась, а когда вернулась к мужу, рассказала о произошедшем с ней чуде.

– Что ж, – сказал ей мистер Гордон. – Господь надоумил нас. Должно быть, хотел утешить. Эта новая заповедь, может быть, самая важная из всех. И есть только одно место на земле, где ее можно возвестить. Место это – Иерусалим. Мы найдем всех, кто открыл душу Господу, поедем в Иерусалим и поведаем людям новую заповедь с горы Сион, как Спаситель.

Сказано – сделано. Эдвард Гордон с женой и с ними еще тридцать единомышленников переехали в Иерусалим. Поселились в одном большом доме, где все было общее. И старались, как могли, соблюдать новую заповедь, открывшуюся миссис Гордон в смертный час.

Они брали к себе детей бедняков, людей в крайней нужде и больных, ухаживали, лечили и даже слышать не хотели о вознаграждении.

Среди них не было проповедников. Они не собирали людей, не старались убедить их в важности открывшейся им заповеди. Сама мысль о миссионерстве внушала им отвращение. Они были уверены, что их жизнь и есть проповедь.

Пошли слухи. Большинство принимали их за безвредных умалишенных. Не обращали внимания.

Но были и яростные противники – именно миссионеры. Те, что поставили задачей обратить в христианство иудеев и мусульман.

Они никакие не христиане, кричали они на всех углах. Истинные христиане проповедуют, делятся своей верой с другими, объясняют слово Божье. А эти заперлись в своем логове греха, водятся с язычниками и предаются дурным страстям.