Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 30)

Ему тут же представилось, что корабль затонул, и теперь ему и его товарищам предстоит вечно покачиваться в своих койках на дне океана.

Раньше при этой мысли его всегда охватывал ужас – такое даже представить страшно: подумать только, найти свою могилу в океане, там, где никто не сможет тебя разыскать. Навечно остаться безымянным обглодком придонных рыб. А теперь – нет. Теперь ему казалось, что в этом есть свои преимущества. Над тобой не пахнущая тысячелетней гнилью тяжелая кладбищенская земля, а подвижное, чистое, вечно живое море.

Море не похоже ни на что, – вновь согласился матрос с уже приходившей в голову мыслью. Не с чем его сравнить.

Это, конечно, так, но определенное беспокойство все же оставалось. А как быть с душой? Где ей набраться сил подняться с глубины без последнего помазания? И как она найдет дорогу в царство Божье?

Он заметил слабый свет – там, где кубрик, следуя обводам корабля, сужался до двух-трех локтей. Матрос свесился со своей койки-гамака, попытался разглядеть, кто и зачем пришел, – не часто в кубрике со спящими матросами появляются люди со свечами в руке.

Перегибался все сильнее и сильнее, вот-вот свалится.

Надо сказать, что койки в матросских кубриках подвешены так близко к полу и настолько тесно, что, если кому-то вздумается прогуляться, тем более ночью, лучше это делать ползком или на четвереньках. Пройти между койками нет никакой возможности.

Кто бы это мог быть?

Ночные гости подошли поближе, и он их разглядел: мальчики из церковного хора. Двое. Теперь он ясно видел длинные, до пола, черные одеяния и коротко стриженные головки.

Он даже не удивился. Кто еще, кроме этих малышей, мог бы так свободно пробраться через тесные ряды матросских гамаков?

А сейчас и священник появится, решил матрос и – только представьте! – тут же услышал звон колокольчика. Да, в самом деле, кто-то за ними идет. Но не священник – старушка. Очень маленького роста, если и выше мальчуганов, то ненамного.

Наверняка моя мать, решил моряк. Кто ж еще? Поди найди, кто был бы меньше ее ростом. Я, к примеру, таких не видел. И кто ж еще может идти так тихо, не будя чутко спящих людей? Да что там тихо – совсем неслышно. Не идет, а плывет. И платье на ней странное. Не платье, а батистовая рубаха до пят с белыми кружевами, как носят священники. В руке большой требник в кожаном переплете. Точно такой, какой лежал на алтаре там, дома. Да не такой же, а тот самый. Он его видел тысячу раз.

Мальчуганы подошли к его койке, встали на колени и начали размахивать свечами. Нет, не свечами – кадилами с горящим ладаном. Моряк немедленно узнал этот запах. Даже различил тонкое позвякивание цепочек, на которых подвешены кадила.

А мать его открыла молитвенник и… что она читает? Последнее причастие?

Может, и вправду не так уж скверно – найти последнее убежище на морском дне. Куда лучше, чем на погосте.

Моряк вытянулся, насколько мог, в своем гамаке – ему показалось неловким слушать святые слова, свернувшись калачиком. А мать по-прежнему бубнила непонятные латинские фразы. Он вдыхал легкий душистый дымок и с наслаждением вслушивался в мерное звяканье цепочек.

Мальчики перестали кадить, подняли с пола свечи и двинулись к выходу. Мать бесшумно захлопнула требник, покачала головой и пошла за ними. Через мгновение они исчезли, скрылись в рядах серых коек.

И в то же мгновение словно вынули затычки из ушей. Он опять услышал тихий вой ветра, скрежет балок, звучное чмоканье волн. Нет… он еще не умер. Пока еще не лежит на морском дне. Жив пока.

Господи, что же означало это видение?

А через десять минут «Вселенную» потряс сильный удар. Ему показалось, что корпус корабля раскололся пополам.

Вот этого я и ждал, подумал старый моряк. В возникшей панике, пока полуголые матросы, попрыгав с коек, натягивали первую попавшуюся одежду, он один никуда не торопился. Медленно надел чистое белье. Оказывается, предвкушение смерти лишено горечи. Он уже видел себя лежащим на дне, даже предвкушал ласковые прикосновения зеленоватой, фосфоресцирующей воды, видел проплывающие мимо медленные тени диковинных рыб.

Юнга, спавший в закутке около ресторана, проснулся от удара и открыл глаза. В его конуре был маленький круглый иллюминатор, но что в нем увидишь, кроме еле различимых клочьев тумана? Нет… что-то еще, серое и бесформенное. О боже! Гигантская птица села на пароход, вцепилась когтями и начала раскачивать, хлопая огромными серыми крыльями.

Мальчику показалось, что он сейчас умрет от страха, но наваждение длилось две-три секунды, не больше. Конечно же, никакая не птица. В тумане на «Вселенную» налетел парусник. Наверняка шел полным курсом – паруса до сих пор раздуты до барабанного натяжения. Дальше хода нет, но огромная мощь ветра, передавшаяся парусам, продолжала гнуть мачты в дугу и наваливать клипер на роковое препятствие. Жуткая канонада ломаемых рей. По палубе парусника бегают перепуганные матросы в длинных промасленных плащах.

Штурвальный большого трехмачтового клипера в непроглядном тумане не заметил идущего пассажирского парохода. В результате бушприт проткнул железный борт с такой силой, что в нем и застрял. И вонзался все дальше, несмотря на усилия чуть не всей команды с баграми и веслами вырваться из опасной ловушки.

Пароход сильно накренился, но винты продолжали работать, и сцепившуюся пару океанских монстров продолжало волочь дальше.

– О Господи! – воскликнул юнга и пожалел матросов парусника. – Этим беднягам несдобровать.

Ему даже в голову не пришло, что их огромному, роскошному пароходу тоже грозит опасность.

Появился старший помощник, потом капитан. Увидев, что причиной катастрофы стало сравнительно небольшое парусное судно, успокоились. Не то чтобы клипер был и в самом деле так уж мал, но со «Вселенной» – никакого сравнения. Офицеры быстро обсудили, какие меры принять, чтобы расцепить два корабля.

Юнга, босой, в одной раздувающейся на ветру рубахе, изо всех сил махал морякам на клипере – перебирайтесь к нам, спасайте ваши жизни!

Поначалу никто не обращал на него внимания, но в конце концов здоровенный рыжебородый дядька заметил юношу, подбежал к релингу, сложил ладони рупором и крикнул:

– Иди лучше ты сюда, паренек! Ваш пароход тонет!

Юнга пожал плечами. У него даже мысли такой не было. Он опять замахал руками – спасайтесь, перебирайтесь к нам, на «Вселенную»!

Несколько человек на паруснике продолжали работать баграми, стараясь освободить застрявший в обшивке парохода бушприт. Другие лихорадочно пытались его перерубить. А рыжебородый не оставлял попыток заставить юнгу перебраться на клипер.

– Иди же сюда, сюда! Мы-то уцелеем, а вам хана.

Мальчик окончательно замерз на ветру, но переубедить его было невозможно. Он топал босыми ногами, даже грозил кулаком этим недоумкам на жалком суденышке с поломанными мачтами – c ума, что ли, сошли, жизни не жалко? Огромный пароход, шестьсот пассажиров, двести человек экипаж – как он может затонуть? То и дело оглядывался на боцмана, на мичманов, на капитана – и еще больше убеждался в своей правоте: те были совершенно спокойны.

Внезапно рыжебородый схватил багор, зацепил юнгу за рубашку и уже почти перетащил на носовую палубу клипера, но мальчик вырвался. Еще чего не хватало! Что ему делать на этой посудине, которая вот-вот затонет?

В конце концов матросы клипера достигли своей цели – массивный бушприт с пушечным грохотом переломился, и клипер оказался на свободе. Его развернуло, закрепленный на бушприте форштаг оборвался, и стаксели рухнули на палубу. «Вселенная» по-прежнему шла на всех парах. Последнее, что мальчик увидел, – матросы выкарабкиваются из-под ворохов белых полотнищ, и уже через несколько мгновений изуродованный парусник скрылся.

Наверное, утонул, решил он, вслушиваясь, не послышатся ли в утреннем тумане крики о помощи.

Внезапную тишину прервал сильный низкий голос:

– Спасайте пассажиров! Спускайте шлюпки!

Вновь тишина. И опять, откуда-то издалека:

– Молитесь! Мы погибли!

К капитану подошел пожилой матрос.

– Большая течь в миделе[8]. Обшивка лопнула чуть не до киля, – сказал он. И добавил спокойно и торжественно: – Мы идем ко дну.

Даже экипаж еще не успел осознать серьезность грозящей опасности, а на палубе уже появилась дама. Тщательно одета, ленты шляпки на случай ветра завязаны под подбородком в изящную розетку.

Крошечная пожилая женщина, совсем седая, со старческим румянцем на щеках и круглыми совиными глазами.

За время плавания она перезнакомилась едва ли не со всеми пассажирами. Не было на борту человека, ни пассажира, ни офицера, ни матроса, который не знал бы, что зовут ее мисс Хоггс. Но вот что самое главное: она, по ее словам, никогда и ничего не боялась.

– А чего бояться? – спрашивала мисс Хоггс и пожимала плечами. – Все умрут. И я умру. Раньше или позже – какая разница?

Она и сейчас не боялась, эта исключительно бесстрашная старушка. Вышла на палубу из любопытства. Сообразила, что происходит что-то необычное.

И действительно: мимо, чуть не столкнув ее с трапа, пронеслись два моряка с искаженными страхом лицами. То и дело пробегали полуодетые стюарды – им велели вызвать пассажиров всех классов на палубу: ни много ни мало шестьсот человек. Пожилой матрос, обвешанный спасательными поясами, сбрасывал их в растущую кучу и убегал за следующей партией. Капитан на капитанском мостике выкрикивал короткие команды: