Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 29)
Она с ужасом сообразила, насколько обильно кровотечение.
Поняла и другое – брат идет в лес, где никто не помешает ему истечь кровью и умереть. Как же его остановить?
– Благослови тебя Господь, Ингмар, что ты спас Хельгума.
Он словно и не слышал. Его качало все сильнее и сильнее, но он упрямо шел к лесу. Кто ему там поможет? Кто остановит кровь?
Карин обогнала Ингмара и загородила ему дорогу.
Он шагнул в сторону и двинулся дальше, даже не подняв на нее глаза.
– Иди спасай Хельгума.
– Послушай, Ингмар. Умоляю! – повторила она, на этот раз с еще большей страстью. – Мы с Хальвором очень раскаиваемся в том, что наговорили тебе утром. Я как раз шла к Хельгуму сказать – как бы ни сложилось, лесопилка остается у тебя.
– Это еще зачем? Теперь можете отдать ее Хельгуму.
Ингмар заметно терял силы. Все чаще и чаще спотыкался, но упрямо брел к лесу.
Карин, обливаясь слезами, плелась за ним.
– Но ты же можешь понять! Почему ты не хочешь понять! Я же думала – это ты решил убить Хельгума! Что еще я могла подумать после утреннего разговора!
Впервые Ингмар остановился и посмотрел ей в лицо.
– Разумеется… Что может быть легче – зачислить брата в убийцы. Живое дело.
И двинулся дальше. Карин, вздрогнув, заметила: с травинок, бодро выпрямляющихся после его шагов, тоже капают алые капли.
Только теперь ей стало ясно, насколько Ингмар ненавидит Хельгума. И о каком невероятном мужестве, о какой несгибаемой порядочности свидетельствует то, что он сделал.
– Ингмар! Представь только, как будут восхищаться твоим поступком!
Ингмар засмеялся. Хотел, должно быть, чтобы смех вышел ироничным, но не получилось – вышло больше похоже на кашель.
– Карин… возвращайся. Не насилуй себя. Я же знаю, кто тебе дороже.
Каждый шаг давался ему все с бóльшим трудом – вот-вот упадет.
Карин совершенно обезумела. Она и так-то не переносила вида крови, а тут истекал кровью ее родной брат. И в то же время кровь подействовала на нее как зажигательная смесь – с такой силой вспыхнула ее любовь к брату. Любовь, гордость и внезапное осознание: фамильное древо Ингмарссонов обогатилось еще одним роскошным побегом.
Она взяла себя в руки.
– Ингмар… а ты подумал, как ты будешь отвечать перед Господом за нарочно загубленную жизнь? Могу ли я сделать хоть что-то, чтобы вернуть тебе желание жить?
– Отошли Хельгума в Америку.
Карин даже не сразу поняла, что предлагает брат в обмен на свою жизнь. Она не могла отвести глаз от расползающейся лужи крови у левой ноги Ингмара. Что он хочет? Чтобы я покинула райский сад, в котором прожила всю зиму? И опять начала жить в холодном и жалком мире греха и ненависти, который, как казалось, навсегда оставила?
Ингмар внезапно повернулся к ней. Изжелта-бледное лицо. Мученические, полузакатившиеся глаза, заострившийся, как у мертвого, нос. Но упрямая нижняя губа в обрамлении жестких глубоких складок выпирает еще больше обычного.
Нет. Он не откажется от своего требования. Ни за что.
– Не думаю, чтобы Хельгум и я могли ужиться в одном приходе. Но вижу по всему: уступить придется мне, и если…
– Нет! Дай мне перевязать рану. А когда придешь в себя, я сделаю все, чтобы Хельгум покинул приход.
Она выпалила эту фразу на одном дыхании – и тут же подумала: неужели Господь не найдет нам другого помощника? Будь что будет – но Ингмара надо спасать во что бы то ни стало.
Ингмара перевязали и уложили в постель. Серьезная кровопотеря, необходимо несколько дней особого питания и полный покой.
– Налегайте на печенку, – посоветовал доктор перед уходом. – Сырая, жареная, вареная – любая.
Карин постелила брату на втором этаже и не отходила от его постели.
Первые несколько часов раненый был без сознания и бредил. И очень скоро до Карин дошло: дело не только в Хельгуме и лесопилке.
К вечеру Ингмар пришел в сознание.
– Кое-кто хочет с тобой поговорить, – сказала Карин, и в комнате появилась Гертруд.
Ингмар никогда не видел у Гертруд такого взволнованного и одновременно торжественного выражения лица. Он помнил ее прошлогоднюю шаловливость, задиристость, даже капризность. Она и тогда ему очень нравилась, но вряд ли можно назвать это любовью. А теперь… нелегкий был для нее год, она много пережила, много думала – и стала такой прекрасной, что Ингмар почувствовал неодолимое желание ее завоевать.
Гертруд подошла к постели. Он закрыл глаза ладонью.
– Ты не хочешь меня видеть?
Ингмар покачал головой. Теперь уже не она, а он напоминал капризного ребенка.
– Я должна тебе кое-что сказать.
– Как тебе хорошо среди хельгумиан?
Гертруд внезапно опустилась на колени и силой отняла руку Ингмара от лица.
– Ты многого не знаешь, Ингмар.
Ингмар посмотрел на нее вопросительно, но вопросов задавать не стал. Промолчал.
– В прошлом году, как раз перед тем, как вы с Дюжим Ингмаром ушли в лес, ты мне начал нравиться. Не то чтобы… нет, не то. По-настоящему.
Ингмар внезапно покраснел. На губах его расплылась невольная улыбка, но он тут же ее убрал и опять принял обиженное выражение.
– Я очень по тебе скучала, Ингмар.
Он опять улыбнулся, но на этот раз улыбка получилась вымученной. Слегка похлопал ее по руке – спасибо, мол, на добром слове.
– Если бы ты хоть один раз меня навестил! – неожиданно жалобно сказала Гертруд. – Я была уверена, что ты меня забыл.
– Ничего я не забыл. Ждал, пока стану на ноги и смогу сделать тебе предложение.
– Но я-то думала – забыл! – со слезами в голосе тихо выкрикнула Гертруд. – Тебе никогда не понять, что за год у меня был. Хельгум был очень добр ко мне. Утешал. Говорит – придешь к Богу, и сердце твое успокоится. Он даже не так сказал. Он не сказал
Ингмар смотрел на нее не отрываясь. Он был по-прежнему бледен: в организме было слишком мало крови, чтобы дать щекам возможность порозоветь.
– Знаешь, как я испугалась, когда ты вчера объявился? Боялась, не смогу сопротивляться и все начнется снова.
И опять Ингмар начал улыбаться. На этот раз он не делал никаких усилий, чтобы эту улыбку скрыть.
– Но сегодня мне сказали, что ты спас жизнь твоему злейшему врагу. И для меня все стало ясно. – Гертруд покраснела как мак, схватила руку Ингмара и поцеловала. – Я поняла: нет силы, которая могла бы меня от тебя оторвать.
Ингмару показалось, что во всю мощь зазвонил большой церковный колокол. Обычно звонарь звонил в него только по большим праздникам. Тяжелый медный гул набирал и набирал силу, а Ингмар плыл на невидимых волнах медленных и торжественных ударов и был так счастлив, как не был счастлив ни разу в жизни.
Вторая часть
Гибель «Вселенной»
Туманной летней ночью 1880 года, то есть за два года до того, как школьный учитель надумал строить миссионерский дом в приходе, задолго до того, как Хельгум вернулся из Америки, французский пароход
Было около четырех утра. Все пассажиры, как и большинство экипажа, мирно спали в своих каютах. На палубах ни души.
Уже начало светать, а пожилой матрос-француз никак не мог заснуть. Он вертелся в своей подвесной койке с боку на бок, считал то баранов, то слонов – ничто не помогало. Дул свежий ветер, пароход заметно качало, скрипели и стонали балки и переборки, но спать ему не давало вовсе не это. В обычное время качка скорее усыпила бы его, чем помешала заснуть.
Он, как и другие матросы, спал в большом, но очень низком кубрике на средней палубе. Ночью зажигали пару фонарей, так что ему были видны мерно покачивающиеся, как детские колыбельки, серые койки спящих товарищей. Сквозь приоткрытые иллюминаторы время от времени задувал свежий, влажный и солоноватый ветер. Не давал забыть, что там, за бортом, уже миллионы лет пляшут покрытые пеной волны бескрайнего океана.
Если разобраться – море вообще ни на что не похоже, подумал матрос.
И не успел он додумать эту мысль, как внезапно все стихло. Наступила полная тишина. В чем дело? Не слышно ни шипящего дыхания могучих машин, ни ржавого скрипа приводных цепей рулевого пера, ни шума ветра, ни даже вечного плеска разбивающихся о корпус корабля волн.