Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 27)

– Вот тогда-то всем будет ясно, кто ты есть и на что годишься.

Ингмар отвернулся и вытащил заслонку шлюза. В помещение ворвался оглушительный грохот порога. Ему очень хотелось спросить – а Гертруд? Она тоже примкнула к хельгумианам? Но не спросил. Гордость не позволила выдать свой интерес.

В восемь часов Ингмар вновь опустил заслонку, дождался, пока остановится колесо, и пошел на хутор завтракать. Завтрак, как и всегда в последнее время, замечательный, именно то, что он любит. И Карин, и Хальвор ласковы и приветливы. Как только Ингмар их увидел, сразу понял – ни слову из того, что нес Дюжий Ингмар, верить нельзя. Стало легче на душе – старик преувеличивает.

Но что с Гертруд? Беспокойство все росло, даже аппетит пропал.

– Карин… а ты давно навещала учителя? – внезапно спросил он.

– Не навещала вообще. Не хочу встречаться с безбожниками.

Ингмар долго молчал. Такие слова следует хорошенько обдумать. Мало того – и выбор нелегкий. Отвечать или промолчать? Заговоришь – начнется ссора с домашними, а ссориться не хочется. А промолчишь – решат, что и ты того же мнения.

– Никогда не замечал в нем никакого безбожия, – сказал он наконец. – Все же четыре года у них прожил.

Сказал – и поставил Карин перед тем же выбором: молчать или высказаться? Можно, конечно, не отвечать, но она же должна говорить правду, даже если правда неприятна. Лжи в новой вере места нет, а молчание в иных случаях – та же ложь.

– Если люди не хотят слушать зов Божий, кто же они еще, как не безбожники?

– Это же так важно, – вставил Хальвор. – Правильное воспитание с самого рождения.

– Сторм, между прочим, воспитал весь приход, Хальвор. И тебя в том числе.

– Может быть. Но он не научил нас главному: как жить правильно, по-божьи.

– А мне казалось, Карин, ты всегда так и жила. Не припомню случая, чтобы ты поступила несправедливо, или не по-божьи, как вы это называете.

– Я попробую тебе объяснить, Ингмар. Старая вера – как идти по круглому бревну в реке. То ли пройдешь, то ли свалишься – неизвестно. Но когда твои братья-христиане рядом, обязательно подадут руку и поддержат. И ты сможешь пройти узкой дорожкой справедливости, ни разу не упав и даже не поскользнувшись. К тому же несколько бревен – уже плот.

– Это верно, – сказал Ингмар задумчиво. – Может, и поддержат. Но тогда от тебя никаких усилий не требуется. Шагай хоть туда, хоть сюда – все равно поддержат.

– Еще как требуется. Дорога трудна, но не невозможна. А без поддержки – конец один.

– И все же: что с учителем?

– Мы все… нет, не все, только те, кто присоединился к Хельгуму. Мы забрали детей из школы. Не хотим, чтобы их воспитывали в старой, неправильной вере.

– А что сказал учитель?

– Сказал, что есть закон. Дети должны ходить в школу.

– И я так думаю, – кивнул Ингмар. – Должны.

– И что он сделал? Представляешь, что он сделал? Послал констебля к Исраелю Тумассону и к Кристеру Ларссону. Детей забрали насильно.

– И теперь, значит, вы со Стормом во врагах? Та-ак…

– Мы ищем поддержку друг у друга.

– А всех остальных зачислили во враги?

– Почему – во враги? Нет, конечно. Мы просто держимся от них подальше. Не хотим, чтобы нас вовлекали во грех.

С каждой минутой они говорили тише и тише – и Ингмар, и Карин с Хальвором. Довольно необычно, но понять можно: разговор принял опасное направление, боялись обронить неосторожное слово

– А вот от Гертруд могу передать привет, – сказала Карин. Постаралась, чтобы прозвучало шутливо и примирительно. – Хельгум много с ней разговаривал зимой, и она решила присоединиться к нам.

У Ингмара задрожала губа. Весь день он словно ждал выстрела – и вот выстрел грянул. Теперь пулю не вынуть.

– Вот как… – хотел сказать равнодушно, а получился сиплый шепот. – Да… много чего происходит, пока ты в лесу.

Ингмар внезапно понял: Хельгум все это время упорно ставил силки. Ставил и ставил – и вот теперь в них попалась и Гертруд. И Гертруд тоже.

– А что будет со мной? – И опять голос подвел. Вышло жалобно и беспомощно.

– Как это что? – Хальвор пожал плечами. – Ты будешь с нами. Сейчас придет Хельгум. Поговори с ним, и вопрос решен. Сам увидишь.

– А если я не захочу принимать новую веру?

Наступило тягостное молчание.

– Разве не может так случиться? Не захочу – и все тут?

– Ингмар… не говори ничего. Подожди. – Карин смотрела на него умоляюще. – Поговори сначала с Хельгумом.

– Сначала ответь на вопрос: если я все же не захочу? Вы меня выгоните? Не захотите жить со мной под одной крышей? – Ингмар резко встал.

Ни Карин, ни Хальвор не произнесли ни слова. Ингмар оцепенел, но быстро взял себя в руки.

– Тогда, по крайней мере, скажите, как быть с лесопилкой.

Хальвор и Карин уставились друг на друга, не решаясь произнести ни слова.

– Ингмар… – медленно сказал Хальвор, – помни, Ингмар: никто нам так не дорог во всем мире, как ты.

– Я понимаю… но все же: с лесопилкой-то как?

– Прежде всего распустишь все стволы, что ты привез из леса.

Уклончивый ответ Хальвора помог Ингмару понять, что происходит.

– Вот оно что… уж не Хельгум ли собрался арендовать пилораму?

Карин и Хальвор были заметно смущены резкостью Ингмара. Не столько слов, сколько тона.

– Ингмар… очень прошу, поговори с Хельгумом! – спокойно, насколько могла, сказала Карин.

– Почему же нет, обязательно поговорю. Но хотелось бы знать заранее, что вы задумали.

– Ингмар! Мы желаем тебе добра, пойми же, наконец.

– Разумеется, разумеется. Добра, только добра. Но пилораму получит Хельгум. Я верно угадал? Не надо ничего объяснять. Да или нет?

– Пойми же, наконец! Чтобы Хельгум мог остаться здесь, на родине, ему нужна работа. Мы думали, вы вдвоем можете открыть фирму – если, конечно, ты надумаешь принять правильную веру. Хельгум, между прочим, на все руки…

– Хальвор… а что бы тебе не сказать правду? Боишься, что ли? Мне всего-то надо знать: ты собираешься отдать лесопилку Хельгуму?

– И он ее получит, если ты будешь упорствовать в своих заблуждениях.

– Вот спасибо так спасибо! Теперь я знаю, как это выгодно – переходить в новую веру. Поменял веру – получи лесопилку.

– Никто ничего такого не имел в виду! – с отчаянием выкрикнула Карин.

– Я прекрасно понял, что вы имеете в виду. Вы имеете в виду вот что: и Гертруд, и лесопилка, и мой хутор навсегда для меня потеряны, если я не присоединюсь к вашей секте, – сказал он с тихой яростью и вышел во двор.

Сообразил – если продолжать разговор, ничем хорошим он не кончится.

Все равно. Надо понять, что и как и на каком я свете, решил Ингмар и широким, все убыстряющимся шагом пошел к школе.

Не успел он открыть калитку школьного сада, пошел дождь. Настоящий весенний дождь – тихий и теплый. В саду уже начали распускаться набухшие почки. Зеленая трава на газоне росла так быстро, что наверняка можно заметить, если набраться терпения и присмотреться. Гертруд стояла на крыльце, подставив руки дождю. Она была так красива, что к ней тянулись даже ветки черемухи, покрытые крохотными, только начинающими распускаться листочками.

Ингмар застыл, очарованный этой картиной. У него все бурлит внутри, а тут – мир и покой, полный весенних ожиданий. Он не то чтобы успокоился, но острота обиды заметно уменьшилась. Прикрыл за собой калитку, пошел к крыльцу – и вновь остановился, поразившись произошедшим в Гертруд переменам. Когда они расстались, она была хорошенькой, забавной, немного угловатой девчонкой. А за эти полгода превратилась в рослую девушку.

Гордо посаженная на высокой шее голова, белая, как пух, кожа, нежно-розовые щеки, тонкая, но сильная фигура. А какая осанка! Гордая, независимая и такая изящная, что у Ингмара чуть не брызнули слезы восторга. И глаза – огромные, мечтательные глаза. Ингмар не мог вспомнить, видел ли он когда-либо в жизни такие глаза.

Эти секунды показались ему очень важными. Такое чувство иногда бывает в церкви по большим праздником. Захотелось упасть на колени и поблагодарить Бога за то, что Он не утаил от него это видение.

И вот она его заметила. Лицо ее внезапно окаменело, брови нахмурились, между ними легла тревожная морщинка.