Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 26)

Присяжный, сам знаешь, мужик не злой. Пытались уговорить добром – ни в какую. Но тут даже он рассвирепел. Надо же – родная дочь чуть не в антихристы зачислила! Запер ее в каморке рядом со спальней – оставайся тут, говорит, покуда в разум не войдешь.

– А Гертруд что? – напомнил Ингмар.

– Наберись терпения, доберусь и до Гертруд. На следующий же день, когда Гертруд с матушкой Стиной пряли в кухне, явилась жена присяжного. Они аж испугались – заседательша, сам знаешь, характера веселого, а тут бледная, заплаканная, лица на ней нет. Ну, ясное дело – все к ней: что случилось? Что за беда? А она говорит: ясное дело – беда. Разве не беда – потерять любимую дочь? Что до меня, я бы их убил, – неожиданно свирепо произнес Дюжий Ингмар.

– Кого?

– Кого-кого… Ясное дело кого. Хельгума и Анну Лизу. Проникли ночью в дом присяжного и похитили Гунхильд.

– Не может быть! – чуть не крикнул Ингмар.

– И я думал – не может быть. Как это может быть, чтобы Анна Лиза, моя дочь, вышла замуж за похитителя? Ан нет – явились посреди ночи. Постучали в окошко в комнатке – почему, дескать, ты к нам еще не переехала? Она, ясное дело, плачет. Мол, так и так, родители не пускают. Заперли меня тут и не пускают. А Хельгум – знаешь что сказал? А вот что: это их дьявол наущает. Так и сказал: дьявол. Это про родителей! Они сами слышали.

– Как это – слышали?

– Я же говорил – у них спальня дверь в дверь. А у Хельгума голос знаешь какой. Труба иерихонская.

– И что ж они его не выгнали?

– Вот именно! Понадеялись, Гунхильд сама выберет, девушка же понимает, что они в ней души не чают. Сейчас она ему скажет: ни за какие коврижки не оставлю любимых папу с мамой.

– А она? Ушла с Хельгумом?

– Да. Хельгум не сдавался. А присяжный понял – невтерпеж ей, да и сам сказал: иди. Насильно держать не буду. Сгоряча, конечно, ляпнул, уже утром пожалел. И мать тоже: иди, приведи дочку домой. Приведи да приведи. Тут в нем кровь взыграла: никуда, говорит, не пойду, пока сама не явится. Но все же пошел в школу, отыскал Гертруд. Сделай, говорит, такую милость, пойди и поговори с Гунхильд.

– И она пошла?

– Пошла, пошла… поговорила с Гунхильд, а та и слышать не хочет.

– Странно. – Ингмар нахмурился. – Я не видел Гунхильд на хуторе.

– А как ты ее мог видеть? Вернулась к родителям. Тут дело так было: поговорила Гертруд с Гунхильд, пошла домой несолоно хлебавши и – надо же! – наткнулась на Хельгума. Вот он, думает. Он всему виной. И как начнет отчитывать! Кто слышал, говорят – думали, всё. Сейчас ударит.

– Да уж… Гертруд говорить умеет.

– Ты, говорит, поступил не как проповедник учения Христова, а как последний язычник! Это же надо – явиться в дом и отнять дочь у родителей! Это, говорит, кто сказал – почитай отца твоего и мать твою? Забыл пятую заповедь? Или не знал никогда, проповедник хренов?

– Так и сказала?

Дюжий Ингмар немного смутился.

– Не знаю… меня там не было. Но смысл тот.

– А он что?

– А он слушал-слушал, молчал-молчал, а потом и говорит: ты права, говорит. Погорячился. И вечером сам отвел Гунхильд домой. Вот такая история.

Ингмар расплылся в улыбке.

– Гертруд… – сказал он почти мечтательно. – Что да, то да. Гертруд – умница. Но Хельгум все-таки большой человек. Сам же сказал – погорячился… Мало кто может признать: ошибся, мол, извините. Так уж вышло.

– Ага… ты вот как трактуешь. А я про другое думаю: с чего бы он так легко подчинился?

Ингмар не нашелся что ответить. И в самом деле странно. Хельгум так уверен в своей правоте, что переубедить его нелегко.

– Ты в селе не появляешься, – продолжил Дюжий Ингмар после паузы. – Хутор да лесопилка. А многие спрашивают: а где Ингмар? Он-то на чьей стороне?

– А им-то какая разница?

– Ну и вопрос… я тебе скажу, паренек, какая им разница. У нас в приходе люди привыкли вот к чему: за них кто-то должен решать. А теперь Большой Ингмар помер, вечная ему память. На учителя надежда слабая – учитель уже не проповедует. А прост и раньше… хороший человек, ничего не скажу, но его и раньше никто не слушал. Потому и пошли за Хельгумом. И будут идти, покуда ты вроде бы прячешься.

Ингмар понурился.

– Но я же не знаю, кто прав, а кто нет.

– Думаю, люди ждут, что ты освободишь их от Хельгума. Сами того не понимают, а ждут, ждут… Ты даже и не соображаешь, как нам повезло, что ушли из села на зиму. Вначале-то было хуже всего. А потом попривыкли… к болезни, понимаешь ли, привыкают. Вроде здоров, а на самом деле болен. А по мне, так все это, как они его называют, религиозное пробуждение – и есть главная зараза. – Дюжий Ингмар даже сплюнул в сердцах. – Разрази меня гром, если не зараза. Как же не зараза: вас называют пособниками дьявола, псами из преисподней, а вам хоть бы что. Привыкли уже, привыкли. А хуже всего, когда дети начинают проповедовать. Новообращенные детишки – и они туда же.

– Да ладно… – недоверчиво ухмыльнулся Ингмар. – Что вы такое говорите, дядюшка Ингмар… Какие еще дети?

– Дети, дети. Вот именно, что дети. Хельгум их убедил: нечего вам разной чепухой заниматься, в игрушки играть. Вы должны помочь обратить ваших родителей в истинную веру. И теперь они подкарауливают прохожих и начинают вопить: «А не пора ли тебе дать бой дьяволу? Не пора ли покончить с жизнью во грехе?»

Ингмар еле сдерживался. Никак не мог заставить себя поверить в эти россказни.

– Это все вам капрал Фельт наболтал? Вам-то откуда знать?

– А вот про это я и хотел с тобой поговорить. И Фельт туда же. С Фельтом покончено. Как подумаю, откуда идет эта зараза, аж холодею. С Ингмарсгордена! С хутора Ингмарссонов! Стыдно в глаза людям глядеть.

– А что с Фельтом? Как это – покончено?

– А вот так. Я же тебе говорил – дети. Как-то под вечер… делать им, что ли, было нечего. В игрушки они теперь у нас не играют. Пришло в голову – а не обратить ли нам Фельта в истинную веру? Они же слышали от взрослых – Фельт, мол, великий грешник.

– Но ведь дети всегда боялись Фельта! И я, маленький был, думал: уж не тролль ли он?

– Еще бы не боялись! Ясное дело. И эти боялись, но у них в головах засело: вот это будет да, если самого Фельта обратим. Подвиг! Вот и пошли вечером к капралу. А что капрал? Заходят они, а он тут как тут – лохматый, усы топорщатся, нос крючком. Уставился единственным глазом в огонь. Кашу на ужин варит. Испугались, конечно, кто-то из малышей сбежал, а остальные встали на колени вокруг бедняги Фельта и начали петь и молиться.

– А что ж он их не выгнал?

– И надо было! – с сердцем воскликнул Дюжий Ингмар. – И надо было выгнать! Не знаю, что за муха его укусила. Сидел, должно быть, грустил: что за жизнь? Торчу здесь один-одинешенек, как пень, не с кем словом перемолвиться на старости лет. А тут дети являются. Подумал, должно быть, – а ведь они боятся меня как огня. А тут не испугались. Глазенки к небу подняты, слезки блестят… не каждый устоит. Еще бы не слезки – дети-то и вправду боялись до смерти: вот сейчас как вскочит старый тролль да как начнет их колошматить! Поют, молитвы читают, а сами небось в случае чего врассыпную…

Потом сами детишки рассказывали: поют они, поют – а сами на Фельта поглядывают: с чего бы это у него лицо задергалось? Сейчас вскочит и бросится на них. Уже деру дать изготовились. А потом глядят – слеза у старика выкатилась. Тут они как грянут: «Аллилуйя»… вот и конец пришел старику Фельту. Теперь бегает на все собрания, постится и молится. А иногда, говорит, даже глас Божий слышит.

– И что в этом плохого? Фельт ведь пил, как не знаю кто… спивался, в общем. Каждая собака знала. А теперь не пьет. Что за беда?

– Ну да… у тебя-то столько друзей, что и беды никакой. Одного потерял, другой тут как тут. Пусть детишки и учи`теля обратят в новую веру.

– Не решатся, – покачал головой Ингмар. – Дети? Учителя Сторма? Ни за какие коврижки.

Но задумался. Возможно, Дюжий Ингмар в чем-то прав. Весь приход перевернут с ног на голову.

– Не решатся? Как это – не решатся? Уже решились. В воскресный вечер явились штук двадцать. Сторм записывал что-то в своих книгах, а они начали читать ему проповедь.

– И что сделал Сторм? – Ингмар попытался удержаться от смеха, но не сумел.

– Он так удивился, что слова не мог сказать. Но тут зашел Хельгум. С Гертруд поговорить.

– Хельгум? Поговорить с Гертруд?

– Ну да. Они очень подружились после той истории, когда она его проучила, помнишь? Что можно делать, а чего нельзя. Она услышала, что происходит в классе, и говорит – ты как раз вовремя пришел, Хельгум. Полюбуйся: с этого дня все меняется. Теперь не учитель будет учить детей, а дети учителя. Засмеялся Хельгум, все же сообразил, какую нелепицу дети затеяли. Прогнал новоявленных проповедников, на том и дело кончилось.

Ингмару показалось, что старик во время рассказа как-то странно на него поглядывает. Как охотник – завалил медведя и раздумывает, добить или не добить.

– Не пойму: от меня-то вы чего ожидаете?

– От тебя? Что я могу от тебя ожидать – ты еще молод. И у тебя ничего нет. Руки есть, это да. Но больше ничего.

– Уж не хотите ли вы, чтобы я прикончил Хельгума?

– Ну нет. Еще чего… в деревне знаешь что говорят? Говорят, хорошо бы ты уговорил Хельгума убраться.

– Но ведь каждому понятно: новое учение никогда не побеждает без борьбы.

Дюжий Ингмар будто и не слышал его слов.