Сельма Лагерлеф – Иерусалим (страница 25)
А жить у Карин, в Ингмарсгордене, – даже описать трудно, до чего ж хорошо. Она заботилась о нем совершенно как мать. Велела сшить младшему брату новую одежду, никогда не забывала подложить лакомый кусочек, будто он и правду маленький ребенок.
И сколько новостей, и какие необычные эти новости! Пока они с Ингмаром работали в лесу, до них, конечно, доходили слухи о проповеднике новой веры, некоем Хельгуме. А теперь Ингмар слушал рассказы Карин и Хальвора – как они счастливы, какое наслаждение доставляет помогать другим встать на истинный путь. Когда юноша сообразил, в чем суть нового учения, что любовь к ближнему – уже не произнесенная с кафедры заповедь, а имеет простой и понятный смысл для его близких, он сказал только одно слово:
– Красиво…
И подумал: не просто красиво. Прекрасно.
– Мы даже не сомневаемся – ты пойдешь за нами, – сказала Карин.
Ингмар сказал – да. Скорее всего, да, но мне нужно подумать.
Конечно, он должен подумать – иначе он не был бы Ингмарссоном.
– Я ждала тебя всю зиму, – сказала Карин. – Мне так хотелось, чтобы ты поскорее пришел и разделил с нами счастье. Мы уже не живем на нашей многогрешной земле, мы живем в Новом Иерусалиме, спустившемся к нам с Небес.
Оказывается, Хельгум еще здесь, не уехал. Тоже хорошая новость. Прошлой осенью Хельгум часто приходил на лесопилку поговорить с Ингмаром. Они, можно сказать, подружились. Ингмару очень нравился Хельгум – ему никогда не встречались такие люди. Мужественный, крепкий, внушает доверие. К тому же сам уверен в том, что говорит, – уж это-то каждому видно.
Иногда, когда было не до разговоров, Хельгум сбрасывал пальто и сам впрягался в работу. И тут был повод для одобрения: настолько ловко и споро работал чужеземец.
– Он сейчас в отъезде, – сообщила Карин. – Вернется через пару дней. Уверена – только поговоришь с ним, и сразу будешь с нами.
Ингмар и сам знал, что это так, хотя червячок сомнения все же грыз. Ему было страшновато.
– А что сказал бы отец? Ему бы это не понравилось.
– Еще как бы понравилось! – воскликнула Карин и привела доказательство: отец, мол, всегда учил нас как? А вот как: если что, выбирайте пути Господни. Помнишь, что он говорил? Прикиньте, что посоветовал бы Иисус, – так и поступайте.
Ингмар никогда не думал, что ему может быть так легко и хорошо среди людей. Единственное, что не давало ему покоя, – никто ни словом не обмолвился о школьном учителе Сторме и его дочери Гертруд. Он же не видел ее целый год! Прошлым летом учи`теля вспоминали чуть не в каждом разговоре.
Наверное, случайно так получилось – иначе как объяснить упорное молчание? Случайно, не случайно – все равно неприятно. А спрашивать Ингмар стеснялся – как-то неловко спрашивать, если никто не желает говорить о том, что его волнует больше всего.
Если бы не эта заноза, Ингмар мог бы легко и уверенно ответить на вопрос, счастлив ли он: конечно, да. А вот Дюжий Ингмар – совсем другое дело. Чуть ли не со дня приезда старик был мрачен как туча, легко раздражался, и угодить ему было непросто.
– Мне кажется, вы тоскуете по лесу, дядя Ингмар, – предположил Ингмар-младший.
Они присели перекусить на пеньках.
– Один Бог знает, как тоскую, – согласился Дюжий Ингмар. – Завтра бы вернулся. Хоть бы вообще домой не приходить.
– А что вам так не по душе?
– И ты еще спрашиваешь? Сам же знаешь не хуже моего… беда нам с этим Хельгумом.
Ингмар удивился.
– А все говорят – большой человек.
– Еще бы не большой – куда больше. Весь приход переворошил. С ног на голову поставил со своим учением.
Ингмар давно заметил: Дюжий Ингмар не особенно любит свою родню. То есть не то чтобы не любит, но гораздо больше его интересуют Ингмарссоны и все, что происходит на знаменитом хуторе. И вот, пожалуйста: Ингмару приходится защищать от старика его собственного зятя.
– А мне кажется, учение-то что ж… хорошее учение.
– Хорошее? Вот, значит, что тебе кажется… – Дюжий Ингмар наградил его таким взглядом, что юноша невольно вжал голову в плечи. – Учение… чему оно учит? Считать всех несогласных дьяволами и антихристами? Думаешь, Большой Ингмар согласился бы с этим? Не стал бы даже разговаривать со старыми друзьями? С теми, кто не хочет расставаться со своей верой?
Ингмар удивился.
– А к этому никто и не призывает. Никто и не думает отвергать старых друзей. Ни Хельгум, ни Хальвор, ни Карин – никто.
– А ты попробуй им возражать. Увидишь, что будет.
Ингмар отрезал большой кусок хлеба и целиком затолкал в рот. Жаль, что старик в таком настроении.
Дюжий Ингмар засмеялся, но в смехе его было столько горечи, что и смехом назвать трудно.
– Гляди-ка, что получается – умора, и только. Вот сидишь ты – сын, между прочим, Большого Ингмара, – а на тебя никто и не глядит. Все только и смотрят, разинув рты, на мою Анну Лизу и ее мужа. Они ж теперь главные в приходе. Лучшие люди кланяются им чуть не до земли, приглашают. Ходят из гостей в гости, вот и вся работа.
Ингмар сделал вид, что не может ответить по причине набитого рта. Даже пальцем показал – не могу, мол.
Но Дюжий Ингмар не унимался.
– Да… ничего не скажешь, учение красивое. Потому-то полприхода и идет за Хельгумом. Такой власти, как он, даже Большой Ингмар в лучшие годы не имел. Дети отворачиваются от родителей, не желают, видите ли, жить с грешниками. Ему только пальцем щелкнуть – жених бросает невесту, друг отворачивается от друга, брат от брата. Ссоры и распри чуть не на каждом хуторе. Представляю, как радовался бы Большой Ингмар. Просто прыгал бы от счастья.
Ингмар поглядывал то на рощу, то на бурлящий порог. Больше всего ему хотелось бы встать и уйти. Конечно же, Дюжий Ингмар преувеличивает. Но, во-первых, настроение испорчено, а во-вторых – надо признать: в его словах есть доля правды.
– Не стану отрицать, – продолжил старик. – Хельгум – человек необычный. Понять не могу, как ему это удается. Кто-то ссорится, да, а кто-то наоборот: вдруг начинает помогать тем, на кого раньше и глядеть не хотел. И ведь мало того: богатые делятся с бедными, смотрят, как кто живет, предупреждают – не согреши, мол. Но остальных-то жаль! Тех, кого зачислили в пособники дьявола. Им-то каково? Но ты, ясное дело, по-другому считаешь…
Дюжий Ингмар, разумеется, заметил гримасу недовольства на лице юноши. Ингмар был уверен: обвинения в адрес Хельгума незаслуженны.
– Как мы мирно жили до него… Прошли те времена. Во времена твоего отца старались держаться заодно, по всему уезду говорили – дружнее нет прихода, чем Далум. А теперь что? Тут ангелы – там черти, тут агнцы – там козлища.
Поскорее бы запустить пилораму, подумал Ингмар. Неужели не надоело ворчать?
– Скоро он и нас с тобой рассорит. Даже видеться не позволят.
Ингмар резко встал.
– Если будете продолжать в том же духе, дядя Ингмар, и до этого дойдет. Хотите верьте, хотите нет: Хельгум – самый выдающийся человек из всех, кого я в жизни встречал. А вы хотите поссорить меня с родней. Вы, а не он.
Дюжий Ингмар замолчал. Только плечами пожал – как хочешь. Посидел немного и встал.
– Пойду-ка я в деревню. Поболтаю со старым другом, капралом Фельтом. – И объяснил Ингмару свое решение: – Давненько не случалось беседовать с умными людьми.
У Ингмара, несмотря на язвительное замечание, сразу стало легче на душе. Так часто бывает: возвращаешься после долгого отсутствия – и не хочется слышать ничего неприятного. Хочется мира и покоя. Мы ведь именно так представляем родину, когда начинаем по ней тосковать. Мир, покой и любовь.
На следующий день в пять утра Ингмар пришел на лесопилку. Дюжий Ингмар был уже там.
– Нынче увидишь своего Хельгума. Они с Анной Лизой вчера вечером заявились домой. Думаю, хотят и тебя обратить поскорее в свою веру.
– Не начинайте опять, – поморщился Ингмар.
У него болела голова. Плохо спал – не выходили из головы доводы старика. Кто же из них прав?
Дюжий Ингмар помолчал и неожиданно рассмеялся – тихо и весело.
– Над чем смеетесь? – Ингмар взялся за щит шлюза – пора запускать пилораму.
– Вспомнил Гертруд. Учителеву дочку.
– И что в ней смешного?
– Говорят, только она и может повлиять на Хельгума.
– Что у нее общего с Хельгумом?
Ингмар помедлил – подними он заслонку, ни слова бы не услышал. Старик не торопился с ответом.
– Знаете, старый хитрец, как настоять на своем, – улыбнулся парень. – В чем дело-то?
– Да все эта балда Гунхильд, дочка присяжного заседателя.
– С чего бы она балда? Никакая она не балда.
– Называй как хочешь. Она, значит, была на первой встрече, когда те свою секту учредили. И что ты думаешь? Пришла домой и говорит: все, говорит, перехожу в истинную веру и оттого жить с вами больше не желаю. Ухожу на хутор Ингмарссонов. Родители, конечно, чуть не в обморок: как? почему? А она им – хочу жить праведной жизнью. Вот тебе и все. Они, конечно, мало что поняли. Доченька, доченька… что тебе дома-то не живется? У Ингмарссонов, значит, ты можешь жить этой самой праведной жизнью, а дома – нет? Нет, говорит, не могу. Ничего не выйдет. Жить праведной жизнью можно только среди единоверцев. Тут отец совсем оторопел. Что ж, говорит, весь приход теперь перейдет жить к Ингмарссонам? Хутор, конечно, богатый, но все не уместятся. Почему все, отвечает Гунхильд. Не все, только я. У остальных и дома есть истинные христиане.