Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 55)
Поднявшись в гору, я пустилась в долгую прогулку вокруг муниципальных насаждений в надежде, что рано или поздно уловлю ощущение прошлого и того места, где когда-то работал отец Матильды. Однако среди пустых лавочек, высотных зданий из белого бетона и следов от беговых кроссовок, которые изредка встречались на пыльной дороге, я ощущала лишь привычную текстуру повседневности.
На обратном пути возле главных ворот я неожиданно остановилась. В воздухе пахнуло лошадиным потом. Принюхавшись, я повернула в сторону и пошла на запах к окраине парка. Я ожидала увидеть конный двор, спрятанный под сенью деревьев, и держала ухо востро – чтобы не прослушать цоканье металлических подков. Миновав разноцветную площадку для игр и здание яслей, раскрашенное в таком же кукольном стиле, я окончательно убедилась: никаких лошадей там не было.
В конце концов я вышла к бывшей конюшне, протянувшей вдоль ограды. Здесь во времена старика Массона божьи создания заканчивали свой трагический путь от пастбища к парижскому столу. Однажды я прочитала, как обитатели Вожирара жаловались на лошадиный запах – настолько едкий, что перебивал даже вонь от убитых коров и кур.
Однако в последний раз лошадей сюда привозили более пятидесяти лет назад. Теперь же под стеклянной крышей на красивых железных подпорках устраивали ярмарки подержанных книг. В первом стойле мне встретилось несколько коллекционных томов, но в основном там продавали однотипные собрания Руссо и Вольтера, которые когда-то спасли из разрушенных домов, а теперь отпускали метрами, как альтернативу обоям. Во втором стойле торговали комиксами, среди которых попадались как вполне современные, так и безнадежно устаревшие – например, про слона-колонизатора по имени Ба-бар или про дурочку-бретонку Бекассин. Был ли в этих книгах какой-то шарм или только недостатки, продавцы и покупатели говорили о них исключительно в контексте любопытства: никто не рассчитывал, что после приобретения их действительно будет кто-то читать.
Шагая домой от метро, я надеялась, что застану в квартире Тарика. Он, конечно, не даст мне ответов и не поможет разгадать тайну лошадиного амбре, но по крайней мере в его компании я смогу выговориться. К тому же я по-прежнему верила, что в силу невежества мой жилец обладает повышенной восприимчивостью ко всему, что происходит в реальном мире. За пару дней до вечеринки я так и сказала: «Мне нравятся твои истории про девушек в метро. И про людей, которых ты случайно встречаешь на улице. Может, все дело в том, что ты пока не накопил достаточно опыта и знаний. Ты не ищешь потаенных связей и не говоришь, что суть вещей должна быть такой-то только потому что, во времена Парижской коммуны случилось то-то и то-то. Ты летишь по жизни рикошетом, словно шарик в машине для пинбола. Ты видишь все таким, какое оно есть сегодня. Это редкий дар». Тарик ответил: «Правда? А я-то думал, дело в наркотиках».
Дома его не оказалось, и я не знала, когда он вернется, – оставлять друг другу записки у нас было не принято. Поэтому в следующие несколько часов мне пришлось сосредоточиться на рутине: книги, работа, уборка, проверка электронной почты, планирование.
Однако, что бы я ни делала, отвлечься мне не удавалось. Я не могла толком сосредоточиться ни на той скудной информации, которую мне удалось найти о лагере Нацвейлер, ни на салате из латука, чечевицы и обжаренных грецких орехов, который я приготовила на ужин. Думать я могла только про лошадей.
Я почувствовала присутствие животных там, где их не было. Наверное, унюхать что-то нереальное – еще не так плохо, как, например, увидеть или услышать: объяснить второе можно только бредовым состоянием или психозом. Пусть так, и все же… Может, я пережила что-то типа временной синестезии? Состояния, при котором нарушается не восприятие органов чувств, но ощущение времени – так, что две эпохи в твоей голове соединяются в одну. Может, в какой-то момент мой мозг перестал обрабатывать несовершенство настоящего и, перейдя в аварийный режим, через запах подключился к более содержательному прошлому?
Если так, то что теперь будет со мной? Я провела рукой по волосам. Неужели я сошла с ума?
Погоняв по тарелке недоеденный салат, я решила открыть компьютер и поискать в интернете: «
Распечатав билет на поезд, я решила заполнить онлайн-форму с данными моего водительского удостоверения, чтобы сэкономить время в офисе по прокату машин. Затем я подготовила одежду для поездки: льняное платье, легкую кофту и мягкую обувь для долгих прогулок. Рядом я положила две книги – чтобы скоротать время в поезде. Наконец, я приняла душ и помыла голову.
Решив, что ромашковый чай поможет мне уснуть, я налила в чашку кипятка. Мои руки по-прежнему дрожали. Мне хотелось, чтобы Тарик поскорее вернулся. Хотелось, чтобы Жасмин еще была в Париже. Может, стоит ей позвонить? В Нью-Йорке время вполне подходящее.
Но больше всего я мечтала поговорить не с ними. И не с моими родителями. Не с братом, не с профессором, не с коллегами и друзьями, которые остались в Америке. Внезапно меня озарило – так ярко, что на секунду мне показалось, будто я ослепла. Единственный человек, которого я хотела увидеть и без которого мне больше не обойтись, – Джулиан Финч.
Когда я позвонила, в трубке заиграло автоматическое сообщение:
В двери повернулся ключ.
– Тарик, это ты? Привет! Где ты был?
– Да так. – Его лицо расплылось в ленивой улыбке. – Просто гулял.
– Ты что, курил?
– Джамаль отдал мне целый пакет, и мне нужно обязательно скурить его до поездки в аэропорт. Но ты не волнуйся. Здесь я курить не буду.
– Похоже, тебе и не надо.
Сама я пребывала в эйфорическом состоянии от одной только уверенности – уверенности в том, что Джулиан меня поймет и поддержит, сегодня и до конца обозримого будущего.
– Слушай, Тарик. Я ненадолго выйду.
– А куда?
В обычной ситуации я бы сказала ему не лезть в чужие дела. Но, признавшись себе в том, что так долго отрицала, я почувствовала невероятный всплеск энергии, отчего голова моя немного поплыла.
– Я пойду к Джулиану. Не смогла ему дозвониться, поэтому хочу сходить к нему домой.
– Правда? А зачем?
– В каком смысле?
– Он что, не написал тебе?
– О чем ты вообще говоришь?
– Ну, он вернулся в Лондон. Он попросил меня с тобой попрощаться. И еще что-то про де Мюссе.
– Он
– Он сказал: «Передай ей, что де Мюссе понадобилась моя помощь». Он выкинул свой французский номер.
– Когда ты с ним встречался?
– Дней пять назад. Мы выпили пива. Я собирался тебе рассказать, но мы с тобой почти не виделись, и я…
– Вы выпили пива?
– А что в этом странного?
– Но ведь Джулиан мой… Мой друг!
– Я знаю. Он попросил за тобой приглядеть.
– Он попросил
– Ничего. Он сказал, что пока останется у сестры. Ты ее знаешь?
– Нет. Откуда мне знать его сестру-англичанку?
– Он оставил номер телефона. На всякий случай. Домашний.
– Где он?
– По-моему, я оставил его в другой куртке.
– Ну? И чего ты ждешь?
Пока Тарик ходил в свою комнату, я пыталась осознать изменения, которые внезапно произошли в моей жизни. Когда он наконец вернулся, вид у него был взволнованный.
– И где он?
– Мне кажется, вчера я забыл ту куртку в баре.
– Твою же мать, Тарик!
– Прости меня. – Он собрался уходить, но потом остановился и добавил: – Джулиан просил передать, что любит тебя.
Два дня спустя Тарик улетел в Марокко, а на следующий день я отправилась в Нацвейлер. Чтобы наверняка попасть в концлагерь в рабочие часы, мне пришлось уехать из Парижа ранним утром.
«Бастилия», «Площадь Республики»… В метро одно известное название сменялось другим. Вскоре объявили остановку «Жак Бонсержан». Про это место можно знать две вещи: одни скажут, что так звали юного борца Сопротивления, казненного немцами во время войны. Для других этот район – новый центр клубной жизни Парижа. Несколько месяцев назад я бы с восхищением отнеслась к первым и с глубоким презрением – ко вторым. Но теперь я во всем сомневалась. Дома я проверила имена кукол, Мариус и Козетта, и обнаружила, что так звали героев романа «Отверженные» – произведения, которым я никогда не интересовалась в силу легкой брезгливости по отношению к мюзиклам. Так что вот: самая известная книга девятнадцатого века, а я ее не читала. Более того, если бы не Джулиан, я бы никогда не узнала, что рю де ля Гут д’Ор – место действия другого романа девятнадцатого века, почти такого же известного, как и роман Гюго. Я ведь даже не посмотрела, кто такой Жорж Брассенс – художник или певец. «Что ж, нельзя знать все», – подумала я, когда поезд остановился на Восточном вокзале. И если уж на то пошло, просвещение и тьма – несуществующие полярности. На самом деле есть лишь разные степени невежества.