Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 57)
Подъем в гору из Штрутгофа измучил бы Андре, даже будь она в лучшей форме. С этими мыслями я побрела на окраину лагеря, где располагались тюрьма и крематорий. Может, они поднимали чересчур ослабленных пленников на машинах? Интересно, чего ожидала от этой поездки Андре – неутомимая женщина, которая всегда первой вызывалась на самые трудные и опасные задания?
На месте пленницы узнали, что им будут делать прививки от тифа – болезни, мучившей все подобные лагеря. Эта новость еще сильнее ослабила их бдительность, хотя они и отказались снимать одежду в отсутствие доктора женского пола.
Тюрьма, в которой их держали, оказалась одноэтажной дощатой постройкой зеленого цвета, с наклонной войлочной крышей. Внутри меня встретили пустые камеры с каменными полами.
Никого, кроме меня, там не было. Замерев в коридоре, я прислушалась к женским голосам. Вера? Здесь. Андре,
Прямо по соседству стоял крематорий – здание похожего дизайна, только с высокой жестяной трубой, которая держалась на четырех опорах, вбитых в землю. Атмосфера внутри была другой. Там была комната со шкафчиками для лекарств и белый кафельный стол патологоанатома – главные атрибуты нацистской медицины.
Местные тюремщики часто вешали заключенных – для острастки остальных, – а тех, кто умирал на каторге, просто сжигали в печи. Однако Нацвейлер не был лагерем смерти, поэтому рутинными навыками убийства здесь никто не владел.
Вскоре вышестоящее командование Берлина распорядилось, чтобы четырех пленниц казнили, но не в газовой камере, устроенной прямо под лагерем, во флигеле местного отеля-ресторана, а смертельной инъекцией. К выполнению приказа медицинский персонал Нацвейлера приступил неохотно (в тот вечер они надеялись отпраздновать увольнение старшего врача). Задание даже попытались перепоручить другим сотрудникам лагеря. Пока топилась печь, врачи распивали спиртное. Всем заключенным было приказано зашторить окна и оставаться в хижинах – под страхом смерти.
Два часа спустя на скамейке в здании крематория Андре Боррель, Диане Роуден, Вере Ли и Соне Ольшанецки – француженке, двум англичанкам и польке – сделали инъекции фенола из последних лагерных запасов. Однако, несмотря на то что препарат вводили опытные врачи, сама процедура прошла из рук вон плохо – дозировка подбиралась наугад, и в конечном счете фенола просто не хватило. Женщины обмякли в бесчувственном состоянии, но погибли не сразу.
Из коридора я попала в комнату, где стояла печь с огромной зияющей пастью. Погрузив умирающих женщин на металлические носилки, врачи стали закидывать их тела в огонь. Но когда подошла очередь Андре, она по-прежнему была в сознании и попыталась сопротивляться. Она вцепилась в лицо своего убийцы и рвала ногтями его плоть, пока тот заталкивал ее в пекло. Возможно, в тот момент передо мной стояла не та же самая печь, а лишь похожая – в подобных ситуациях нельзя знать наверняка. Я прикоснулась к металлу в надежде, что почувствую под пальцами тот же самый раскаленный обод, за который в отчаянной попытке выжить хваталась Андре. Через мгновение я развернулась, вышла на улицу и, сев на ближайшую лавку, уронила лицо в ладони.
Немного собравшись с силами, я спустилась с холма к небольшому мемориальному саду с белыми крестами и памятными табличками. Они символизировали каждую страну и каждую группу людей, которые содержались под стражей, подверглись преследованиям или погибли в этом лагере.
Из крематория вышли трое ошарашенных людей. Когда они проходили мимо, я услышала голос француженки: «Я и понятия не имела».
Сама я не проронила ни слезинки и вскоре уже поднималась к выходу. Добравшись до виселицы, я остановилась и в последний раз окинула взглядом лагерь. Вдруг, к моему невероятному удивлению, над крематорием показался орел: взмыв над жесткими елями, он улетел куда-то прочь, в синеву далеких гор. Никогда раньше я не видела настоящего орла.
Вернувшись на парковку, я уселась в свой белый «рено» и внезапно меня охватила жуткая усталость. Мне захотелось как можно скорее попасть обратно в Париж, и я решила обменять билет на более ранний поезд, если смогу. Покидая Нацвейлер, я даже не взглянула на дом коменданта и не обратила внимания на стрелку, которая вела к газовой камере чуть ниже по склону.
Несколько минут спустя меня оставили последние силы, и я поняла, что, если не отдохну, потеряю сознание прямо за рулем. Осторожно переключая передачи, я медленно спускалась с горы и примерно на полпути вниз заметила вывеску отеля. По дороге в лагерь я почему-то не обратила на него внимания, но теперь находка оказалась очень кстати. Свернув, я двинулась по указателям и через некоторое время въехала в железные ворота на гравийную парковку. Передо мной оказалось белое здание с видом на долину.
«Отель дю Парк», – прочитала я на вывеске. Толкнув стеклянную дверь, я попала в холл с паркетными полами и тяжелыми вазами, из которых торчали пальмы. По правую руку я увидела стойку регистрации и телефон-автомат; рядом на доске висели ключи с кисточками. Все крючки были заняты, словно в отеле, кроме меня, больше никого не было. Я позвонила в звонок.
Ко мне никто не вышел, и я отправилась вглубь по коридору, миновала еще одну стеклянную дверь – на этот раз под тюлевыми занавесками. Заглянув в столовую, я обнаружила с десяток накрытых столов. Кое-где темнели винные бутылки, распитые наполовину и снова закупоренные. Я просунула голову в распахнутые двери, и в нос мне ударил резкий запах мастики и старых цветов – ароматическая смесь, а может, сухие хризантемы.
– Мадам?
Я быстро развернулась. Передо мной стояла женщина в черном платье вдовы.
– Вы звонили? – спросила она.
– Да. Скажите, у вас есть свободная комната?
Мы вернулись к стойке регистрации. Вдове было около сорока, но лицо ее не выражало никаких эмоций и казалось совершенно бесцветным.
– Номер четырнадцать, да? – сказала женщина и протянула мне ключ.
– Я же еще не… Извините. Да-да, вполне подойдет.
– Вы с нами поужинаете?
– Да… полагаю, что да.
– Постарайтесь не опаздывать, мадам.
– Разумеется.
Увидев, что при мне нет багажа, вдова совсем не удивилась и, похоже, рассчитывала, что я сама найду свою комнату.
Я поднялась наверх по лестнице с облезлыми перилами. На последнем этаже оказался коридор с обоями в розочку. Дверь номер четырнадцать я обнаружила в самом конце, справа. Повернув в замочной скважине старый ключ, я услышала приятный щелчок.
На постели я увидела зеленое покрывало, а под ним – плед и белое льняное белье, местами подштопанное, но чистое. В ванной комнате были душ и биде, но воздух пропах гнилью водопроводных труб. Выглянув в окно, я увидела горную дорогу, плавно восходившую к лагерю.
Я решила, что немного посплю, потом поужинаю и двинусь в путь; заплачу за комнату, но оставаться на ночь не буду. С этими мыслями я сняла платье и обувь и легла на кровать, прикрывшись уголком покрывала.
В соседней комнате запели немецкие голоса. У меня в дверях, выпучив от страха глаза, стояла Андре Боррель и умоляла позволить ей спрятаться под моей кроватью.
Я открыла глаза. Наверное, я очень быстро уснула и увидела сон…
В дверь снова постучали. На этот раз ко мне пришла управляющая, женщина в черном платье вдовы, и сказала, что я опоздала к ужину… Нет, это тоже был сон. Снова проснувшись, я утерла со лба холодный пот.
Пение в соседней комнате стихло, и теперь немцы о чем-то громко разговаривали.
На краю моей постели сидел Джулиан Финч. «Я тебя люблю. Я всегда буду тебя любить», – повторял он.
Вновь пробудившись, я встала и начала одеваться к ужину. Как же здорово наконец проснуться, главное теперь – снова не уснуть. Иначе я потеряюсь и буду вечно падать сквозь землю в темноту.
За дверью вновь послышались шаги. Опять Андре, на этот раз в пекарском фартуке. «Они забрали Джулиана», – сказала она.
Ну уж теперь-то я точно не спала. Да, это реальность, это сознание. Получается, все остальные разы мне только снилось, что я бодрствую, но на самом деле…
Андре упала на колени перед моей постелью и, зажмурив свои огромные глаза, начала молиться. Мне очень хотелось ей помочь, но меня снова подхватила сонная волна и понесла прочь.
Кто-то вновь забарабанил в дверь. Вдова. «Мадам, они идут за вами!»
Я поняла, что единственный способ убедиться в том, что я не сплю, – пошевелиться, как-то себя растрясти. Я начала сопротивляться и попыталась двинуть хотя бы кончиком пальца. Ничего не вышло.
Зато оказалось, что я могу издавать звуки, могу кричать. Набрав полную грудь воздуха, я взвыла из последних сил. Наверное, в реальности у меня получился лишь жалкий стон, но этого хватило, чтобы открыть глаза.
Я вскочила с постели, думая, что по-прежнему сплю. Нет. На этот раз все, кажется, по-настоящему. Кое-как добравшись до ванной, я включила холодную воду и умылась. Затем подняла глаза и посмотрела на себя в зеркало.
– Все в порядке, – сказало лицо в отражении.
Теперь я слышала не парижский акцент Андре и не сельский говор вдовы, но свой собственный американский голос: «Все в порядке».
По-прежнему сомневаясь в реальности происходящего, я прошлась по комнате и выглянула в окно. На улице уже темнело, что вполне соотносилось со временем суток. Вернувшись обратно к постели, я проверила свои вещи: книги, которые я брала в поезд, недопитая бутылка воды, блокнот и телефон. Все на месте. Затем я оделась и на всякий случай решила потрогать разные поверхности: фарфор, шерсть, лен, железные шпингалеты на оконной раме. С каждым прикосновением ко мне постепенно возвращалась уверенность.