Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 56)
В переходе я зашла в супермаркет «Маркс и Спенсер» и купила сандвич с ветчиной и горчичным соусом, чтобы перекусить в поезде. Название магазина напомнило мне одну историю, которую однажды рассказал мне брат. По его словам, для розничных продавцов эти сандвичи производила корпорация «Хайнц» – на фабрике в английском городке Лутон, известном своей мусульманской диаспорой. Уоррен говорил, что рабочий коллектив фабрики составляли несколько приезжих семей, которые друг за другом приглядывали и время от времени просили своих двоюродных сестер и братьев подменить их на время отпуска. «Но так ли уж они счастливы? – думала я, расплачиваясь за сандвич. – И нравится ли им вообще работать с ветчиной?» В конце концов, восстание сипаев когда-то началось с того, что индийские солдаты-мусульмане возмутились, что пули – а может, ружья, – которые им выдавали, были смазаны свиным салом. Погодите, или речь шла о солдатах-индуистах и коровьем жире? Если так, то получается…
«Да остановись ты уже!» – сказала я себе. Эта привычка искать взаимосвязи сведет меня с ума. Надо сосредоточиться на настоящем.
Добравшись до Восточного вокзала, я отыскала нужную платформу и села в поезд до Страсбурга. До отправления оставалось десять минут. С бутылкой «Эвиана» и сандвичем наготове я устроилась поудобнее у окна и открыла книгу.
Сосредоточиться на чтении у меня не получилось. Тогда я принялась рассматривать пейзаж, вынуждая себя обращать внимание на детали, как это делал бы натуралист. Местность – в основном равнинная, с небольшими подъемами… Параллельно дороге тянется шоссе; квадратные автомобили однотипного дизайна… Ветровые установки, березовые рощи… Еще зеленые, словно размеченные по линейке, поля пшеницы… Лиственные леса, гнезда упитанных грачей…
Другие пассажиры в моем вагоне либо спали, либо играли в телефонах. Рядом сидел мужчина в ковбойской куртке, от которой пахло дешевой кожей.
Чем дальше на восток, тем выше поднимались холмы. Теперь за окном мелькали фруктовые сады с персиковыми и яблоневыми деревьями. Косогоры становили круче – постепенно мы приближались к подножию Вогезов.
Андре Боррель и трех ее напарниц по УСО привезли сюда из парижской тюрьмы Фреи – вероятно, по той же самой дороге. В этом я была почти уверена, хотя… Может, сначала они заехали в Карлсруэ? Случалось, что в процессе депортации пленники переживали редкие моменты беспечности. Выйдя из тюремных камер, эти женщины наконец смогли немного отвлечься: поиграть в карты, выкурить сигарету и, конечно, обменяться историями. Редкая ситуация, в которой они, с одной стороны, снова ощутили свою принадлежность к Сопротивлению, а с другой – зажили самой обычной жизнью: болтали, смеялись, радовались ощущению дружеского плеча. Никто толком не знал, что происходит, даже охранявшие их немцы; они и сами порой садились поиграть с женщинами в вист. Никто не понимал, что ждет их по прибытии. Все, конечно, слышали, что там были виселица и газовая камера, но лагерем смерти Нацвейлер не считался. Умирали в нем лишь немногие – люди, попадавшие под директиву
Я наблюдала за пассажирами в вагоне и в какой-то момент неожиданно услышала низкие голоса четырех женщин, которые говорили о чем-то между собой, время от времени срываясь на нецензурную лексику. Профессор Путнам всегда говорила нам, что смерть – это не закрытая дверь и что прошлые жизни навсегда остаются с нами и доступны для изучения в любой момент. Однако присутствие этих женщин стало настолько явным, что перешло границы всякого исторического сострадания. Я попыталась их приглушить.
Что я знала про Андре Боррель? Совсем немного, хотя и собрала воедино все упоминания, которые попались мне в книгах и архивных документах. На фотографиях у нее было решительное лицо, которое в зависимости от освещения казалось то бесстрастным, то красивым. Она рано бросила школу и пошла работать сначала в магазин одежды, а потом в пекарню «Пюжо» на авеню Клебер. Для Матильды и Жюльетт этот район был слишком фешенебельным, зато по соседству располагался немецкий военный штаб. Возможно, Клаус Рихтер приходил в ту самую пекарню, и стоявшая за кассой Андре пробивала ему торт или круассан.
Она ненавидела марионеточное правительство Виши и с презрением наблюдала, как во Францию стекались немцы. Она присоединилась к южной ячейке Сопротивления, а когда нацисты ее раскрыли, сумела бежать в Лондон, где прошла курс подготовки в УСО. На фотографиях того периода она снята в форме и кепке со значком «КМСП», службы медицинских сестер ВС, которая давала прикрытие агентам УСО. Как только Андре приземлилась во Франции, ей тут же поручили опасное задание в тандеме с Френсисом Саттиллом – лидером английской ячейки. Именно он позже называл ее «примером для каждого из нас». Затем она влюбилась в радиста по имени Жильбер Норман. А после предательства группы «Проспер» угодила в парижскую тюрьму. Чтобы не падать духом, она писала письма на папиросной бумаге и упрашивала охранников, чтобы те отправляли их ее сестре.
Хоть и немногие отдают дань уважения подвигам Андре, она была реальной исторической фигурой. Матильда Массон и Жюльетт Лемар – тоже реальные люди, но о них знает лишь узкий круг историков вроде меня; может, что-то еще помнят их семьи, но не думаю, что им известно больше. Подруга Жюльетт, Жоржетт Шевалье, посвятила свою жизнь Сопротивлению, и о ней вообще не писали в книгах. Позывной «Симона» принадлежал девушке, чьего имени не знал даже Арман, а если и знал, то никогда не открыл его Матильде. Еще, конечно, Клемане… Незнакомка со старинной фотографии, приходившая ко мне во сне. С уверенностью можно сказать лишь то, что во время оккупации она жила в Париже, но чем она занималась на самом деле – тайна, покрытая мраком. Вероятно, мы об этом никогда не узнаем. Историческое, реальное, возможное… Мне приходилось из последних сил хвататься за эти определения.
На станции в Страсбурге я первым делом сходила в офис автопроката и забрала ключи от машины; вскоре на крыше многоэтажной парковки я нашла свой белый «рено». Выбравшись на главную дорогу из города, я почти по прямой доехала до Штрутгофа – небольшой деревушки в долине, куда под конвоем привезли четырех женщин. За окном стоял чудесный день – то, что надо для поездки в горы. Даже несмотря на события прошлого, которые меня сюда привели, на душе у меня посветлело.
В Штрутгофе дорога пошла вверх – сначала плавно, а затем все круче – и стала петлять по S-образному маршруту. Права я получила только в двадцать пять лет и водить училась на автоматической коробке, поэтому с ручной мне теперь приходилось нелегко. Поначалу я даже не сообразила, что впереди меня ждет такая гористая дорога, но затем вспомнила: когда-то на месте лагеря располагалась лыжная станция. Сглотнув, чтобы прочистить заложенные уши, я проехала мимо крошечного придорожного знака
Местечко Нацвейлер оказалось невероятно красивым. В прозрачном воздухе раскачивались еловые шапки, чуть поодаль – синело горное кольцо. Повсюду слышалось пение птиц: дроздов, иволог, зябликов. Мне сразу вспомнились слова моей старушки-домовладелицы:
Вход на старую территорию лагеря располагался выше по склону, где атмосфера горного курорта постепенно рассеивалась. Над дощатыми воротами с колючей проволокой висела деревянная табличка: «
Лагерь раскинулся на нескольких уровнях крутого склона. На самой вершине стояли низкие деревянные бараки, в которых содержали пленников; прямо под ними – на самом видном месте – возвышалась виселица с петлей. По всему периметру, обнесенному колючей проволокой, располагались зелено-голубые сторожевые будки, а дальше – только горы и лес под огромным сводом синего неба. Мне очень хотелось побыть одной, и я дождалась, пока группа туристов спустится на уровень ниже.
За прибытием Андре Боррель и трех ее подруг из барака наверху наблюдал еще один офицер английского УСО, мужчина, который сразу обратил внимание, что с новыми пленницами обращаются особым образом. По его словам, Андре куталась в потрепанный полушубок и носила светлые волосы – вероятно, покрасила их перед очередным заданием. Она всегда была энергичной – сорванец в юбке, обожала кататься на велосипеде и лазить по горам, но к прибытию в Нацвейлер заметно осунулась – из-за тюремного распорядка и скудного питания. Родилась Андре в очень скромной семье – один мой коллега говорил о таких