Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 54)
Джамаль все говорил и говорил, а я вдруг вспомнил слова дальнобойщика-педофила Мориса: «Беда в том, что в Лионе слишком много алжирцев. Их всегда было слишком много».
– Моя мать умерла в лагере, – продолжал Джамаль. – Нам с отцом и сестрами пришлось поселиться в трущобах.
По его словам, они с семьей жили в «бидонвиле» – городе, построенном из пустых консервных банок.
– Слушай, Джамаль, я знаю, как нелегко тебе пришлось. Но… Со мной ничего подобного никогда не случалось.
– Пусть так. Но ты ведь все равно ненавидишь Францию, правда?
– Нет, неправда. Я люблю Францию. Даже несмотря на то, что они сделали. Так с любой европейской страной, разве нет? Англия – такая же, если не хуже. – Я на секунду остановился, но потом вспомнил рассказы мисс Азиз про историю и добавил: – Или вон Германия. Немцы были намного хуже. К тому же мне нравится жить в Париже. Я многому здесь научился.
Джамаль выложил в противень курицу и с грохотом запихнул ее в духовку.
– Ясно, мой мальчик. Наверное, ты встретил девушку. Женщину.
– Может быть.
– Не позволяй им ломать твою жизнь. Этим женщинам.
– С чего бы мне это делать?
Покопавшись в одном из кухонных шкафов, Джамаль вынул оттуда старый мешок из-под курицы и достал из него пухлый конверт.
– Вот деньги, – сказал Джамаль. – Внутри найдешь номер телефона.
Когда я уже собрался двигать к выходу, он вложил в мою ладонь маленький пакетик
– Это тебе. Покури перед аэропортом, но потом обязательно выкинь – даже если не добьешь.
Пожав мне руку, Джамаль на прощание улыбнулся и сказал:
–
Я улыбнулся в ответ и, поблагодарив его за травку, ушел прочь.
Оказавшись на улице, я решил в последний раз прогуляться через рыночную площадь Сен-Дени: мимо домов с черными шиферными крышами и лавок с халяльным мясом, мимо гробниц христианских королей и изганников Магриба, мимо черных паранджей и поникшего триколора на здании городской управы. Ледяные файерболы, чтоб меня.
С финансовой точки зрения для отъезда я подобрал самое удачное время. На последние деньги я купил Лейле серебряный браслет в магазинчике в Маре. В кармане у меня оставалось еще сорок евро, и даже стратегическое питание во «Фланче» и фруктовая тарелка Ханны не сумели мне помочь: я все равно постоянно хотел есть.
Моего проездного хватало еще на восемь поездок, и, решив воспользоваться одной из них, я отправился на «Бир-А-кем». Выйдя на станции, я двинулся по хорошо знакомому маршруту: вниз по ступенькам к набережной Гренель, мимо супермаркета «Франпри» и эстакады метро по правую руку, мимо кафе «Житан» с красными козырьками и черной доской, на которой писали мелом специальные предложения и названия дежурных блюд (в тот день предлагали антрекот и треску), вниз по рю Юмбло… Если не считать мощеного тротуара и «Роял Раджастан» – индийского ресторана с металлическими заслонками на окнах, – эта улица была обычной, ничем не примечательной. Когда из-за темно-бордовой двери подъезда неожиданно показалась женщина в знакомой шляпке, я бросился вслед за ней, выкрикивая: «Клемане! Подожди!»
Она развернулась и смерила меня взглядом. Я сразу понял, что обознался. Эта женщина одевалась в похожую старомодную одежду, была примерно того же возраста и телосложения, но лицо у нее было совсем другим. Спрятав в сумочку ключ, она мне улыбнулась и зашагала прочь. Даже ее улыбка напоминала мне о Клемане; в ней как будто читалось: «Все в порядке, не бойся. Я тебя знаю и понимаю».
Дождавшись, пока она дойдет до конца улицы, я двинулся следом за ней. Почти мгновенно мы оказались на площади Дюплекс, переполненной криками играющих в пыли детей. Они толкались и визжали, издавая звуки, больше напоминающие крики чаек. На заднем плане возвышалась церковь с заостренным шпилем. Клемане – или ее сестра – взглянула на часы и прибавила шагу, миновав беседку со стеклянной крышей.
Вскоре мы пересекли площадь и свернули в узкий переулок, за которым оказалась развязка большой дороги. Девушка остановилась на светофоре возле какого-то кафе, и мне пришлось попятиться. Затем мы снова двинулись вперед, и на следующем перекрестке она повернула налево – на авеню де Сюфран, усаженный по центру деревьями. Через некоторое время она сбавила шаг и стала приглядываться к номерам домов.
От спокойной атмосферы, царившей на рю Юмбло, не осталось и следа. Мы подошли настолько близко к Эйфелевой башне, что на каждом тротуаре теперь толпились туристы – в основном японцы или китайцы (я не умел их различать). В одном из домов располагался большой магазин с зеленой вывеской
Дома вокруг – высокие и величественные, именно так и выглядит старый Париж. Пока Клемане стояла в нерешительности, я перешел дорогу и спрятался за деревом. Наконец она подошла к домофону у входа в дом 38. Я видел, как она повела плечами, словно собираясь с силами, и глубоко вздохнула. Сжимая в руках сумочку, она толкнула дверь бедром, и та открылась внутрь. Клемане еще раз осмотрелась, словно искала меня, а потом взглянула в небо, шагнула за порог и навсегда скрылась за дверью.
Глава 20
Жак Бонсержан
Вечером я стала подводить рабочие итоги и попыталась понять, сколько еще времени мне потребуется провести в Париже. Исследование благополучно завершилось, и все-таки один момент по-прежнему не давал мне покоя – отпуск семьи Массон на побережье Нормандии. Я никак не могла понять, зачем Матильда включила этот эпизод в воспоминания об оккупации, ведь поездка имела место гораздо раньше. Очевидно, я что-то упустила: если бы эпизод и вправду не имел значения, архивисты Центра от него избавились бы.
Старик Массон. Бельвильский мясник. Похоже, он играл куда более значительную роль, чем я полагала вначале. Спору нет, он принадлежал к знаковому поколению. Согласно официальной версии, количество погибших в Первую мировую войну составило порядка 1 358 000 человек, еще 4 266 000 раненых, из которых 1 500 000, включая отца Матильды, на всю жизнь остались инвалидами и калеками.
Эти места предназначены для: 1. В первую очередь.
И вы – лишь часть огромного списка, в котором находится более пяти с половиной миллионов жертв. Может, в этом и заключался смысл истории с отпуском на море. Может, именно эта цифра, как ничто другое, повлияла на события периода оккупации: на официальную политику коллаборационизма, о которой с гордостью говорил маршал Франции (когда-то и сам герой битвы при Вердене); на эгоистичность некоторых граждан и полное равнодушие других; на расовую ненависть, пропаганду и депортации в лагеря смерти; на героические поступки отдельно взятых людей. Словом, на все. Просто потому, что даже мысль о возможной потере еще пяти с половиной миллионов казалась невыносимой. Такое невозможно было себе представить.
Теперь мне стало очевидно: старик Массон был крепким, очень крепким мужчиной. Путь на работу, который тот проделывал изо дня в день, – настоящее испытание даже для молодого человека на двух здоровых ногах. От «Курой» до «Конвансьон» – ближайшей к бойне станции – я насчитала двадцать три остановки. Пересадка была только одна, на станции «Пигаль», но во времена Массона еще не придумали эскалаторов, а значит, для мужчины на костылях подъем из метро также превращался в тяжелую работу. А если учесть, что помимо него в те годы насчитывалось еще полтора миллиона калек, треть из которых, вероятно, тоже искала работу в Париже, он даже не мог рассчитывать на сидячее место в вагоне. Неудивительно, что он так много пил.
На следующий день я решила воссоздать маршрут старика Массона до работы. По Второй линии я пронеслась мимо «Сталинграда» и «Барбес», над универмагом «Тати» и маленькой Африкой, с которой меня связывало так много болезненных воспоминаний. На платформе «Севр – Бабилон», располагавшейся прямо под отелем «Лютеция», я обратила внимание на уличного артиста, который давал спектакль в дальнем конце вагона. Старичок с густой белой бородой размахивал потрепанными куклами над черной занавеской, которую он повесил между двумя хромированными поручнями. Пассажиры не обращали на него внимания: кое-кто намертво прилип к своему телефону, другие увлеченно рассматривали обувь попутчиков. Кукловод оставался невозмутим и, кажется, искренне верил в собственную историю, которая, судя по всему, представляла собой смесь приключенческого романа и моралите. Среди кукольных имен я уловила два знакомых: Мариус и Козетта.
Я сошла на станции «Конвансьон», после чего меня ждала пятнадцатиминутная прогулка до бывшей территории боен, на которой теперь располагался парк Жоржа Брассенса. Возможно, профсоюз, в котором состоял старик Массон, все-таки выделил ему место в бесплатном автобусе? Может, даже лошадь с повозкой?
На входе в парк меня приветствовали два бронзовых быка на прямоугольных основаниях. Зайдя в ворота, я увидела клумбы с красными и оранжевыми цветами, пруд, окаймленный камнем, и гравийные дорожки, петлявшие под сводами платанов. Этакая «приятность», подумала я, для жителей многоэтажек, возвышавшихся на склоне холма по соседству. Но как бы ни любили это место современные женщины с младенцами в колясках, я с трудом представляла его себе во времена оккупации: с ангарами, куда животных сгоняли перед смертью, шлангами для мойки полов, красной пеной на сточных трубах, мясниками, которые закидывали туши в грузовики и развозили по ресторанам Клиши и Сен-Жермена.