Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 53)
– Да, вы…
– Я за нее волнуюсь. Она сейчас очень ранима. Похоже, работа все-таки взяла над ней верх.
Я кивнул, хотя не очень понимал, что он имеет в виду.
– Ты за ней приглядишь? Мне нужно съездить в Лондон. Очень может быть, что я там и останусь.
– Ты хочешь сказать, что не вернешься в Париж?
– Не знаю. Мне надо закончить книгу. Я так увлекся историей оккупации, что проворонил сроки. К счастью, издатели меня пожалели и дали на все про все еще две недели.
– То есть все дело в книге? В сроках?
– Ну, по большей части. Есть, конечно, и другие обстоятельства. В Париже все складывается немного не так, как мне хотелось бы. Я не могу ломиться в закрытую дверь. Я должен уважать… чужие решения. Чужую принципиальность. Она достойна восхищения.
С этими словами Джулиан совсем погрустнел.
– Поможешь мне? – спросил он. – Я дам тебе свой номер. Позвони, если заметишь что-то неладное.
– Что, например?
Глубоко вдохнув, он ответил:
– В ее работе сейчас наступил очень напряженный момент. К тому же тема ее исследования… все эти женщины, которым пришлось в одиночку бороться с целым миром… Каким-то странным образом все это напомнило ей о старых ранах, которые так толком и не затянулись. Рабочее наложилось на личное, и ей очень тяжело со всем управляться. Боюсь, еще немного, и она не выдержит.
– Скажи, она вообще когда-нибудь встречалась с мужчинами?
– Однажды, да. Очень давно. Он был русским.
– Правда? Да как же она умудрилась… Значит, русский? Ты его знал? Каким он был человеком?
– Плохим. – Джулиан допил пиво большим глотком и добавил: – Хотя не знаю, может, я несправедлив. Мы встречались всего два раза. Но он мне сразу не понравился. В нем была какая-то жестокость.
После неловкой паузы мы решили обсудить практическую сторону вопроса: кто когда уезжает (он – на следующий день, я – скоро) и как в случае чего выйти на связь (по какой-то непонятной причине Джулиан решил избавиться от парижского мобильного и дал мне домашний телефон своей сестры в Лондоне). Потом я спросил, чем он планирует заняться по возвращении (работой, преподаванием, новыми книгами), где собирается жить и что теперь будет с его парижской квартирой.
– Значит, ты пробудешь здесь еще две недели? – спросил Джулиан, поднимаясь из-за стола.
– Вроде того.
– Что ж, это лучше, чем ничего. Мне будет спокойнее, зная, что ты за ней приглядываешь. Знаешь, ведь ты ей нравишься.
К этому моменту мы уже вышли на улицу.
– Попрощаешься с ней за меня? Скажи, что меня позвали дела. Что де Мюссе понадобилась моя помощь.
– Разве ты не попрощаешься с ней лично?
– Нет. Думаю, не стоит.
– Хорошо. Я передам. Де Мюссе.
– Подбросить тебя на такси?
– Нет, спасибо. Я на метро.
Мы пожали руки, и Джулиан зашагал прочь, а потом вдруг обернулся и крикнул:
– Передавай ей привет! И мою любовь!
С этими словами он сел в машину и вскоре скрылся за поворотом.
После нашей встречи я чувствовал себя немного потерянным. Я постоянно думал о доме, да. К тому же денег у меня почти не осталось, а значит, задерживаться не имело смысла. И все-таки перед отъездом мне очень хотелось сделать еще кое-что. В первую очередь еще раз увидеть Клемане.
Прощаясь, мы не обсуждали следующих встреч. Напротив. Она четко дала понять, что никакого продолжения не будет: то, что между нами произошло, может произойти лишь однажды, как знакомство с новым человеком или смерть. Я ни о чем ее не спрашивал и до сих пор не знал ответов даже на простейшие вопросы. Например, кому принадлежит та квартира? Живет ли Клемане в ней постоянно? Или только время от времени пользуется? Она не дала мне никаких телефонных номеров, да и вообще я сильно сомневался, что у нее был мобильник. И все же, помня о нашем вечере, я чувствовал себя в долгу. И мне очень не нравилось, что я соврал ей по поводу Драней.
Проводив взглядом Джулиана, я решил, что время наконец пришло. Дойдя до «Шатле – Ле-Аль», я пересел на пригородную линию Б. Насколько мне нравилось парижское метро, настолько я ненавидел местные электрички. Подземные стройплощадки, которые пытались выдавать себя за полноценные станции, ужасные объявления на английском, ну и, конечно, очень скучные названия. «Мэри де Лила»? Даже не надейся!
Вскоре я наконец добрался до печально известного Драней и обнаружил, что смотреть там особо нечего. Самый обычный жилой комплекс: здоровый, П-образный, малоэтажный. Достаточно ветхий, хотя я встречал развалюхи и похуже. С парадной стороны на центральной площадке лежали несколько метров железнодорожных рельсов и стоял один из вагонов для скота, в которых когда-то перевозили евреев. Рядом дети лазали по изогнутому и довольно неказистому мемориальному камню. На дороге я заметил табличку, обложенную серым кирпичом: «Эспланада Шарля де Голля» (мне начинало казаться, что этот парень меня преследует). На ней были написаны какие-то слова и дата: 18 июня 1990 года. А еще там говорилось: «
Ладно, чего уж теперь. Я задумался: как бы на моем месте поступила Клемане? Что бы она сделала? Наверное, сосредоточилась. Это самое важное. Да. И попыталась бы представить себе всю картину. Тогда я притворился, будто я – Ханна, которая знает все на свете и носит очки, как самая настоящая учительница. Я немного прошелся – вдоль колоннады тонких металлических подпорок и дверей абрикосового цвета. В окне на первом этаже я прочитал вывеску: «Защита матери и ребенка». Очень своевременно, ничего не скажешь. У основания одной из лестниц я нашел памятную табличку, посвященную еврейскому поэту Максу Жакобу, который погиб в Драней прежде, чем его успели посадить на поезд.
Центральная площадка перед комплексом заросла травой и одуванчиками: за ней давно никто не ухаживал. Рядом на металлических лавочках расположились три африканца: они грелись на солнце, слушали детские голоса, курили и пили кока-колу из жестяных банок.
Никакой «истории» я тут не чувствовал. Только праздное настоящее. Из открытого окна доносились звуки радио. Где-то пели птицы. Африканцы, которым, похоже, больше нечем было заняться, о чем-то переговаривались.
Кому какая разница, что за ужасы происходили тут шестьдесят лет назад? Готов поспорить, ни один из местных жителей (а теперь в доме, судя по всему, жили одни эмигранты) не имеет ни малейшего понятия об истории этого места. Более того, всем им совершенно наплевать. В конце концов, у них собственных проблем по горло.
Выводы, конечно, получались скудные, поэтому я решил попробовать еще раз. Хотя бы попробовать. Не попытаться значило бы позволить этим людям умереть дважды.
Присев на металлическую лавку, я закрыл глаза и попытался представить себе то, о чем рассказывала мне Клемане. В моем воображении стояла ночь. В стареньком зеленом автобусе из Парижа привезли очередную группу усталых, напуганных людей. Местные жандармы вытолкали их на улицу. Центральная часть П-образного комплекса была обнесена деревянным забором и колючей проволокой; в темноте горели огоньки сторожевых постов. Жандармы загнали людей в ворота и передали на попечение немцев. Под дулом пистолетов всех построили в ряд. Может, даже там, где сейчас стояла моя лавочка. Начинал моросить дождь. Каждому пленнику выдали номер лестницы и отправили по местам, подгоняя пинками и ударами прикладов. Детей отняли у родителей. Может, рядом с лестницами их встречали старосты? Не солдаты, но такие же евреи, интернированные. Темные фигуры, которые разводили новичков по койкам и матрасам. Чтобы те немного поспали. А наутро сели в поезд, идущий куда-то на восток, в неизвестность, о которой не было сил даже думать.
Я жмурил глаза и пытался подробнее представить себе ту ночь. Вдруг откуда-то с лестницы послышался топот детских ног. На короткое мгновение я оказался там, вместе с ними. Я шел позади и видел, как они карабкались по ступенькам в дом и сверкали в темноте голыми икрами. Пусть я был никто, просто парень из Африки, и все же я так надеялся, что им станет немного легче – от того, что кто-то приехал, чтобы послушать их голоса. Я хотел верить, что в последние часы перед смертью они нашли хоть какое-то утешение – зная, что память о них выживет и не растает, как эхо шагов в бетонном колодце.
Эта экскурсия настолько меня истощила, что следующие несколько дней я не мог выйти из дома. Правда, в конце концов мне все-таки пришлось собраться с силами и доехать до «ПЖК».
Хасима на месте не оказалось, и я зашел со служебного входа. На кухне я увидел Джамаля с руками по локоть в муке и специях.
– Я уж думал, ты не придешь! Маленький ты гаденыш.
– У меня были кое-какие дела.
– Купил билет?
– Да. В среду улетаю.
Джамаль вытащил руки из миски с куриной приправой, сполоснул их под краном и повернулся ко мне.
– Ты ведь ненавидишь эту страну, правда?
– Францию?
– Да, мой мальчик. Францию. Страну, которая нас пытала и убивала. Кстати, и твоей стране от них досталось.
– Неправда. Французы подарили нам независимость.
– Они вас отпустили, да. Но только потому, что не смогли вести две войны одновременно. Они решили, что Марокко того не стоит, слишком много возни. Но как они поступили с моими родителями? В том лагере? Чтобы убежать, отцу пришлось выкрасть собственный паспорт. Ему повезло, в Лионе он устроился разнорабочим и всю жизнь проработал на стройке – строил дома для таких же иммигрантов, как и он.