Себастьян Фитцек – Мимика (страница 5)
Как и многое другое, этого она не могла вспомнить.
– Не знаю точно, что вы обо мне слышали, но, скорее всего, это была та ложь, которую все обо мне рассказывают, – сказал Бланкенталь.
Она вздохнула. «Не могу поверить, что я действительно веду этот разговор».
– То есть вы не сбегали из тюремной клиники?
– Это правда. Но в тюрьму меня посадили ни за что. Я не извращенец. Преднамеренно я не убил ни одного невинного человека.
Его взгляд еще более посуровел.
– В отличие от вас, Ханна Хербст!
Глава 8
Это был первый из многих раз, когда ей хотелось, чтобы пелена забвения поглотила не только прошлое, но и настоящее.
– Меня?
Бланкенталь кивнул.
– Я убила?
– Как вы думаете, почему оказались в тюремной клинике?
– Потому что я тот доктор, которого вы одолели и, предположительно, ранили во время побега.
– Простите? – недоверчиво рассмеялся Бланкенталь. – Вы шутите? Вы не врач. А рану, по поводу которой вас должны были прооперировать в тюрьме, вы нанесли себе сами.
– Вы несете полную чушь.
– Зачем мне это?
– Не знаю, доктор, – резко ответила она, сдерживая кашель. Каждое слово обжигало пересохшее горло. – Вас официально объявили сумасшедшим. Я только что услышала это в новостях. Вся страна знает.
Бланкенталь глубоко вздохнул. На виске пульсировала жилка.
– Не верьте тому, что обо мне пишут СМИ.
– То есть вы не фальшивый хирург, которого возбуждают вскрытые человеческие тела?
– Ради всего святого, нет. Я мошенник. В этом я признаю себя виновным. Я никогда не изучал медицину, но хирургические методы у меня лучшие и медицинские знания обширнее, чем у большинства моих коллег с официальным дипломом врача.
– Но вы убивали людей!
Он печально кивнул.
– Эти два пациента не заслуживали ничего меньшего. Они были жестокими преступниками самого худшего рода. Официально они признавались столпами общества, уважаемыми гражданами, но мне разрешили поговорить с их женами перед операцией. И я видел раны, которые они нанесли им и своим детям. Поэтому я оказал обществу услугу, не проявив максимальной осторожности во время операции.
Могучий кадык Бланкенталя тяжело дернулся, когда он сглотнул.
– Но я не вскрывал их из-за какой-то патологической склонности или чего-то подобного… – Он снова сглотнул. – Это была ложь следователей, намеренно слитая в таблоиды. Молодой прокурор хотел прославиться за мой счет своим первым серьезным делом. Он превратил жертв в героев, а меня в монстра, чтобы извлечь выгоду из впечатляющего обвинительного приговора.
– И я должна принять это за чистую монету?
Будь у нее возможность, она показала бы ему средний палец.
– Госпожа Хербст, как же я могу вас обмануть?
– Что вы имеете в виду?
– Из нас двоих вы – эксперт. Даже если бы я захотел, не смог бы вам солгать.
Она почувствовала неприятный прилив жара, словно Бланкенталь направил на нее обогреватель.
– Не понимаю. В чем я эксперт?
Он приподнял левую бровь и бросил на нее недоверчивый взгляд. Подошел ближе, включил прикроватный светильник и склонился к ней.
– Вы правда ничего не помните?
– Нет!
Он посмотрел ей в глаза так пристально, что она инстинктивно отвернулась.
– Хм, – хмыкнул он. – Возможно, так оно и есть.
– О чем вы?
Бланкенталь отошел и тотчас появился с папкой-планшетом в руке, видимо извлеченной из сумки.
– Каковы ваши последние воспоминания? – спросил он.
«Рельсы. Приближающийся свет. Грохот. Лицо… мама?»
– Я, я не знаю…
Она шарила в тумане забвения, двигая зрачками под веками, словно исследуя воображаемое пространство, пространство своих воспоминаний. Ее мысленный взор натыкался на отдельные, разрозненные фрагменты. Воспоминания, должно быть, давние: камни на железнодорожном полотне, статуя лошади с абажуром на голове, кровь на линолеумном полу, щекотание пупка ребенка, хихиканье…
– Все очень неясно.
Он кивнул, словно этот ответ не особенно его удивил. Затем перевернул первую страницу папки-планшета и зачитал следующее:
– «История болезни Ханны Хербст, сорока лет, проживающей по адресу: Эгесторффштрассе, 119, 12307, Берлин. Ранее не болела, регулярно лекарств не принимала. По собственному утверждению, страдает непереносимостью анестетических препаратов, которая была обнаружена во время рождения сына (кесарево сечение) и подтверждена во время аппендэктомии три года назад».
– Это вам о чем-нибудь говорит?
– Нет. Что это за папка?
– Она была на вашей кровати.
– На какой кровати?
Прежде чем ответить, Бланкенталь отступил на шаг и внимательно на нее посмотрел.
– Повторяю: в день моего побега вы перенесли операцию в тюремной клинике по поводу ножевого ранения, которое сами себе нанесли и при котором пробили селезенку. – Бланкенталь всплеснул руками. – Поверьте, знай я, кто вы, выбрал бы для побега кого-то другого.
– И КТО Я ТАКАЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?
Хирург снова подошел к кровати и потряс ее левую руку, вероятно желая убедиться, что стяжки все еще на месте.
– Вы были моим прикрытием. Никто лучше меня не знает, как действует униформа. Я был в хирургическом халате, маске и шапочке, когда вывозил вас из палаты интенсивной терапии, куда вас доставили. Удостоверение, которое мне, к сожалению, пришлось добыть, нокаутировав нейрорадиолога перед МРТ, открыло мне все двери. В конце концов мне осталось только загрузить вас в фургон, который должен был отвезти вас обратно в женскую тюрьму в Веддинге после операции.
– Я не верю ни единому вашему слову.
Он пожал плечами.
– Верьте во что хотите. Я говорю правду. И, госпожа Хербст, в отличие от вашей истории, эта весьма правдоподобна.
«Моя история? Что, черт возьми, он имеет в виду?»
– Вывозя вас из больницы, я аргументированно заверил бригаду скорой помощи, что, как лечащий врач, должен ехать с вами, поскольку вы плохо отреагировали на анестезию. Убедить новичков было несложно. В нескольких километрах от больницы я обездвижил сопровождающего дефибриллятором, а его коллегу заставил остановиться, прежде чем усыпить и его.
– Если это правда, почему вы меня не бросили?
«Как ему вообще удалось перевезти меня без сознания из пункта А в пункт Б?