Себастьян Фитцек – Мимика (страница 7)
– Недавно я была в отделении судебной медицины. Хотела пойти на ужин со своей лучшей подругой, Тельдой Замс, она работает ассистентом патологоанатома в отделении судебной медицины.
– И что?
– Тельда попросила меня пройти с ней в кабинет руководителя института, где со мной хотел встретиться профессор Цокос. По пути к нему, мимо прозекторских, коридор сделал поворот. И здесь была оборудована игровая зона. Она напоминала приемную педиатра: маленькие табуретки, доска, ящик с книгами, ковер, по которому вдоль разноцветных улиц можно катать игрушечные машинки. Вам знакомо это, если у вас есть дети.
«Как мне?» – подумала Ханна на гостиничной кровати.
Ханна на видео, похоже, изо всех сил пыталась сохранить самообладание.
«Дрожащий подбородок. Верный признак того, что она вот-вот разрыдается».
– Я помню, как насмешливо спросила Тельду: «Ты серьезно? Ты же не собираешься оставлять здесь своих детей, пока будешь вскрывать тела в прозекторской?»
Видео прерывалось, но звук оставался кристально чистым.
– И тут мне стало не до смеха. Потому что Тельда ответила: «Нет. Этот уголок не для наших детей».
В гостиничном номере Ханна затаила дыхание и попыталась вспомнить, что она сама, по-видимому, сказала во время этого допроса.
– Большинство считает, что судебные патологоанатомы работают только с мертвыми. Но у них много живых пациентов. Люди получают травмы, и необходимо определить, были ли они результатом несчастного случая или преступления. Кроме того, в берлинском отделении судебной медицины есть специальная организация, которая занимается исключительно насильственными преступлениями против детей. Клиника защиты от насилия.
– В Берлине-Моабите.
– Верно, – подтвердила Ханна Хербст. – Их очень много. Очень много детей, каждый день. Очень много случаев, когда неясно, ожог младенца просто несчастный случай или результат намеренно потушенной о его спину сигареты. Скула четырехлетнего ребенка действительно сломана при падении с высоты или от удара кулаком в лицо. Понимаете? Бедных детей так много, что им нужен специальный игровой уголок. Потому что им приходится ждать очереди. Потому что обычно в процедурном кабинете перед ними уже есть малыш с ушибленными пальцами ног, исхудавшим телом или глазом, пораженным кислотой.
Из уголка глаза допрашиваемой скатилась слеза. Даже сейчас Ханне захотелось плакать, хотя она не знала, потрясена ли хлестким описанием своей точной видеокопии или же вся ситуация просто приближала ее к грани нервного срыва.
– Значит, этот игровой уголок что-то в вас пробудил, – отметил Матар.
– После него все изменилось, – подтвердила Ханна. – После того, как увидела этот уголок, я больше не могла жить прежней жизнью. Как говорится, однажды узнав правду, ты уже никогда не сможешь ее отрицать.
– Какую правду вы узнали?
– Все бессмысленно. Мир, в котором мы живем, плох. В нем не стоит жить. Зло всегда побеждает. Представьте, что вы организуете футбольный матч. Одна команда должна соблюдать правила. Другая может выйти на поле с ножами и топорами. Как вы думаете, кто выиграет?
Разумеется, полицейский не ответил на риторический вопрос.
– Неверно думать, что спасенный ребенок что-то меняет. Это не так. Эту войну нам не выиграть. Мы проиграли. С момента нашего рождения мы ведем проигранную битву.
Она сделала паузу, во время которой следователь задал важнейший вопрос:
– Госпожа Хербст, что вы сделали?
– Сегодня вечером?
Ханна на записи снова посмотрела прямо в объектив камеры.
– Ехала домой. После сотого по счету неудачного допроса подозреваемого.
– Вы были в отчаянии?
Ханна вздохнула.
– Напротив. Я составила план, потому что вдруг увидела все яснее, чем когда-либо прежде. Безысходность, которую продолжаю ощущать и сейчас, даже если мне удалось хоть что-то сделать.
– Что именно вы имеете в виду под «хоть что-то сделать»?
– Я принесла избавление от нее.
Ханна чувствовала себя так, будто свернулась на кровати калачиком, хотя даже не пошевелилась.
– Нашей семье.
Она услышала свой голос и снова закрыла глаза. Ей хотелось еще и уши заткнуть.
– Сначала я убила пятнадцатилетнюю Киру.
«Нет, пожалуйста, не надо, нет!»
– Дочь Рихарда от первого брака. Она ничего не почувствовала. Потом я пошла в спальню к мужу. Я перерезала ему горло кухонным ножом, которым заколола Киру. Агония Рихарда была громче, настолько громкой, что я боялась, как бы не проснулся Паульхен.
– Ваш сын?
«Это ложь», – подумала она.
«Я лгу. Мне приходится лгать. Иначе и быть не может…»
– Наш с Рихардом ребенок. Двенадцати лет. Я хотела избавить его от будущего в нашем непригодном для жизни мире. Чтобы он никогда не стал жертвой. И чтобы его детям и внукам никогда не пришлось ждать в детском уголке приема у коронера.
«Зачем я это делаю? – спрашивала себя Ханна. – Зачем я добровольно признаюсь в том, чего не совершала? Или…»
Эта мысль была даже хуже страха того, что мог с ней сделать Бланкенталь.
«Или, может быть, это правда? Я хладнокровная детоубийца?»
Матар призвал ее продолжить признание:
– Что именно вы сделали с Паулем?
Глава 10
– Стоп, стоп. Я не хочу этого видеть.
Слюна Ханны брызнула на экран телефона, так громко она закричала, требуя от Бланкенталя остановить видео.
– Лучше досмотрите до конца.
– Нет!
«Я этого не вынесу».
Ханна зажмурилась и подумала, что увидела в пелене забвения три маленьких огонька: Кира, Пауль, Рихард.
Три мерцающих свечи дали ей понять, что в прошлом эти имена действительно имели значение. Однако ее разум отказывался верить признанию, а значит, и собственным словам. И свет снова погас, создав еще больше затмевающего воспоминания дыма.
«Кира, Пауль, Рихард?»
В тот момент ее самой большой надеждой было то, что есть простая причина, по которой она не может вспомнить эти имена. Просто потому, что этих людей не существует. Потому что эта история – всего лишь плод больного воображения Бланкенталя. Конечно, на видео была она. Ее голос. И вероятно, ее лицо тоже.
Однако что-то было не так, хотя, что именно, точно она сказать не могла.
«Мои глаза?»
Для этого ей пришлось бы проанализировать видео, в идеале, кадр за кадром. Не подделка ли это? Если да, то почти идеальная.
Но разве в наши дни такое невозможно? Разве увиденное ею не могло быть результатом идеального компьютерного обмана? Дипфейк, кажется. Этот термин она помнила. Но она не кровожадный монстр.
«Этого не может быть».
А что, если может?
Она старалась игнорировать все, указывающее на то, что на видео она сказала правду. Среди прочего, возник вопрос: зачем разыскиваемому преступнику понадобилось столько усилий? Накачал ее снотворным, похитил, связал и подтасовал признание.
«Это не имеет смысла».
Так же мало, как признаться в несовершенном преступлении.
– Возможно, я не знаю, кто я. Но знаю, кем не являюсь, – сказала она, обращаясь скорее к себе, чем к Бланкенталю. – Я не убийца.