Себастьян Фитцек – Мимика (страница 6)
И где вообще был этот пункт Б? В Берлине? Бранденбурге? Бельгии?»
– Вы абсолютно правы. Я действительно хотел сбежать оттуда один, – объяснил он. – Но пока мы ехали, двое в водительской кабине о вас говорили. Вот так, госпожа Хербст, я и узнал, что вы сделали.
– И что же?
Бланкенталь вздохнул и взял смартфон, лежавший, по всей видимости, рядом с телевизором. Он включил его и подошел ближе к кровати.
– Вы все равно считаете меня лжецом. Так что лучше посмотрите сами.
Глава 9
– Допрос Ханны Хербст, следственная тюрьма Моабит, Берлин. Допрос 789Z/19. Сегодня 13 октября 2000 года…
Точную дату, которую мужчина назвал на видеозаписи с ее мобильного телефона, она пропустила, потому что ее мысли блуждали.
«Меня допрашивали? Почему?»
– Допрос проводит старший инспектор Фадиль Матар.
Она не могла разобрать на экране мобильного телефона, который Бланкенталь держал в двадцати сантиметрах от ее глаз, сидит ли офицер позади камеры или сбоку. Полицейский оставался невидимым на заднем плане записи. В триллерах (их она почему-то помнила очень хорошо) видеозаписи допросов часто были зернистые, ненасыщенные, качество изображений как с камер видеонаблюдения на заправках. Возможно, все дело в том, что видео, стилизованные под старину с жутким эффектом стандарта любительской съемки, должны были усиливать напряжение. Эта же запись, напротив, была первоклассной. Только освещение можно было бы сделать чуть профессиональнее. Темные тени лежали на лице ужасно уставшей женщины, которая опиралась локтями на простой пластиковый стол мышино-серого цвета. Стол стоял напротив побеленной кирпичной стены.
«Это я? Я что, так выгляжу?»
Ей хотелось отвести глаза. Вид этой женщины вызывал у нее чувство неловкости, и вовсе не потому, что она была так уж неприятна, – совсем наоборот. Ее лицо было…
Вероятно, при обычных обстоятельствах на нее было бы очень даже приятно смотреть. Не потому, что она красива, а потому, что казалась дружелюбной. Глаза у нее были ярко-голубые, что довольно необычно при темно-каштановых волосах. Они свободно спадали на плечи угольносерого делового блейзера, надетого поверх белой блузки на пуговицах.
Хотя ее прическа выглядела сбившейся и растрепанной, регулярный уход за волосами не вызывал сомнений. Стрижка тоже явно была не из дешевых и выполнена настолько искусно, что слегка высветленные пряди выгодно подчеркивали ее лицо, словно картину в изящной раме. (Почему-то ей в голову пришло слово «балаяж», что привело ее в еще большее отчаяние, потому что она, казалось, могла вспомнить банальные термины для обозначения техники окрашивания волос, но не имена своих детей, если таковые были.)
– Давайте начнем с установления личности. Как вас зовут? – спросил Матар.
Женщина откашлялась, потом сказала:
– Меня зовут Ханна Хербст, мне сорок лет, я живу в Берлине.
Сильнейшее поражение от осознания очевидного факта заставило ее закашляться на гостиничной кровати. До сих пор она не была уверена. Задавалась вопросом, неужели эта хрупкая на вид женщина с длинной, тонкой шеей действительно она, хотя некоторые из жестов казались ей знакомыми. Например, привычка в задумчивости слегка наклонять голову или нервное подергивание безымянного пальца левой руки. Но теперь не осталось никаких сомнений.
«Бланкенталь прав».
Голос показался не совсем знакомым, но она знала, что большинству людей непривычно слышать свой голос в записи, и не осталось никаких сомнений, что этот мягкий, но уверенный голос принадлежал ей.
«И все же…»
Она закрыла глаза.
«Нет! Это не я. Я говорю как та женщина. Также она кажется мне знакомой, но я – это не она», – пыталась убедить себя Ханна. Она повторила эту мысль несколько раз, как мантру, и таким образом ей удалось мысленно дистанцироваться от признающейся на видео женщины. Что позволило ей снова открыть глаза, хотя она невероятно боялась того, в чем собиралась признаться. Однако прежде, чем женщина на видео снова заговорила, ей разъяснили ее права. На вопрос, все ли ей ясно, раздраженно ответила:
– Я достаточно часто работала в полиции.
«Что я имею в виду? Я что, полицейская?»
Она посмотрела мимо телефона на Бланкенталя, который примостился на краю пружинного матраса гостиничной кровати. К счастью, банное полотенце, плотно обернутое вокруг его бедер, оставалось на месте, пока он продолжал держать экран смартфона перед ее лицом. При этом он движением бровей подал ей знак сосредоточиться на видео, на котором ведущий допрос полицейский произнес:
– Госпожа Хербст, эта запись сделана по вашей просьбе.
– Без адвоката.
– Почему вы отказываетесь от адвоката?
– Потому что у меня нет времени на юридические игры.
– Не могли бы вы объяснить это подробнее?
– Я страдаю редкой непереносимостью лекарств.
– Каких именно?
– Анестетические препараты вызывают у меня глобальную кратковременную ретроградную амнезию, которая длится от 24 до 48 часов. Моя процедурная память остается нетронутой.
– Что это означает на понятном языке? – небрежно спросил следователь.
– Ну, потеря памяти из-за анестезии – не редкость, более того, она бывает намеренной. Кому хочется помнить операцию? Проблема лишь в том, что в моем случае анестезия стирает не только воспоминания об операции; потеря памяти распространяется на все события прошлого. Нетронутыми остаются только приобретенные навыки. Проще говоря, после операции я смогу сразу же читать, писать, ездить на велосипеде и водить машину…
«Сейчас я могу делать только одно, – подумала Ханна, слушая, как сама себе объясняет свое травматическое состояние. – Я могу только кричать».
Но даже этого она сделать не смогла, настолько была подавлена собственным признанием.
– Короче говоря: из-за гормонального сбоя я потеряю память после операции. Мои долгосрочные воспоминания со временем восстановятся, однако период времени непосредственно перед анестезией останется безвозвратно утерянным.
– Означает ли это, что, проснувшись после предстоящей операции в тюремной больнице Бух, вы никогда не вспомните, что происходило в последние часы перед арестом?
– Все верно. Именно поэтому я попросила записать мои показания на видео.
– Чтобы потом вы могли себе объяснить, что сегодня сделали?
Ханна в гостиничном номере не смогла удержаться от желания еще раз взглянуть на то место, где под ночной рубашкой виднелась повязка.
– Вы должны ответить «да» или «нет», – сказал полицейский подозреваемой.
– Да, – услышала свой голос Ханна.
– Хорошо. Теперь, пожалуйста, как можно точнее опишите ход событий.
«Нет, не надо. Пожалуйста, не надо».
– Послушайте, мне очень больно. Те пастилки Smarties, которые мне давали до сих пор, могут облегчить менструальные боли, но сейчас у меня такое ощущение, будто в животе застрял электрошокер. Вы простите, если я ограничусь только самым важным.
– Чем именно?
– Я работаю экспертом по мимическому резонансу. Моя работа, помимо прочего, заключается в анализе едва заметных и обычно непроизвольных выражений человеческого лица, показывающих скрытые эмоции. Например, неконтролируемым поднятием вашей левой брови, вызванным латеральной частью лобной мышцы, контролируемой преимущественно лимбической системой, вы невербально даете мне понять, что настроены скептически.
«Вот почему…»
– Я не единственная, но я, безусловно, лучшая в своей области и часто консультирую полицию в подобных ситуациях. Только тогда я сажусь за ваш стол и смотрю на подозреваемого.
«…Так вот почему у меня такие ощущения, – подумала, глядя на видео, Ханна. – Вот почему я знала, что такое момент замирания».
– В последнее время я все больше и больше занимаюсь делом Рыбака в рамках работы земельного управления уголовной полиции.
– Можете ли вы объяснить подробнее?
– Все его знают. Он охотится только на мальчиков. На данный момент похитил четверых. Двое по неизвестным причинам были освобождены. Двое найдены мертвыми на заброшенных железнодорожных станциях. Оба умерли от отравления угарным газом. Согласно заключению судмедэксперта, они задохнулись во сне газами от угольного гриля. – Она помолчала. – Специальное подразделение «Рыбак», которое я консультирую, носит это название, потому что преступник, подобно рыбаку, поймав свою жертву, либо ее убивает, либо выбрасывает обратно, сохраняя жизнь. Поэтому иногда его называют ловящим и отпускающим убийцей.
– Какое отношение это имеет к преступлению, которое вы совершили сегодня? – спросил Матар.
– Мы вели расследование почти полтора года, ковыряясь в нем словно зубочисткой в мусорной куче. Меня вызывали для расследования в отношении более 40 подозреваемых. Мне было поручено анализировать язык их тела во время допросов, как по видеосвязи, так и очно.
– Без успеха.
– У полиции нет никаких зацепок.
– И это бремя стало для вас непосильным?
– Я не могу этого выносить. Видите ли, сотни тысяч детей ежегодно подвергаются насилию, многих убивают, похищают, сжигают, забивают до смерти. Еще больше насилуют… и тут еще этот игровой уголок.
– Какой игровой уголок?
На мгновение ее взгляд скользнул по невидимому собеседнику на видео.