Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 58)

Она не знала, кто целится в них и как этому человеку удалось устроить засаду или незаметно следовать за ними, а потом исчезнуть, но была уверена в другом: лучшей мишени и не придумать. В этой алой, лакированно-блестящей пуховой куртке, которую Штрахниц заставил ее надеть, прежде чем она распахнула водительскую дверь.

Изощренная жестокость.

Как просто.

Как умно.

— Капюшон на голову, иначе словите пулю! — бросил он, выталкивая ее наружу. То же самое, очевидно, относилось и к попытке бегства. И пусть полицейскому, наверное, было бы приятнее, чтобы она умерла от чужой руки, Оливия не сомневалась: если потребуется, он без колебаний пустит в ход свой пистолет.

Снег предательски хрустел под ее ботинками.

Она медленно прошла несколько метров в ту сторону, откуда они приехали. Под снегом скрывались коварные корни — идти было все равно что по брусчатке; приходилось ступать с предельной осторожностью, чтобы не подвернуть ногу.

Хотя какая теперь разница?

Оливия огляделась. С ветки сорвалась черная птица, когда она прошла под деревом. Больше — ничего. Лишь ее собственное тяжелое, прерывистое дыхание — единственное свидетельство жизни в этом застывшем мире.

— Здесь никого! — крикнула она.

Она обернулась и не могла понять, где страшнее: здесь, в ледяном лесу, где, казалось, затаилась невидимая смерть… или там, в остывающем салоне, где сидело зло, обретшее человеческий облик.

— Возвращайтесь! — донесся голос Штрахница.

Она уже разворачивалась, когда краем глаза уловила на земле слабое мерцание. Сперва ей показалось, что судьба решила напоследок над ней посмеяться, подсунув в колею монетку на счастье. Но через мгновение стало ясно: она, должно быть, окончательно сошла с ума.

Другого объяснения просто не существовало.

— Назад! — рявкнул Штрахниц и распахнул пассажирскую дверь.

Оливия наклонилась, присела на корточки — и увидела свою семью. Юлиана. Альму. Себя.

— Я повторять не буду! — взревел он. — Сейчас же сюда, или я выстрелю!

— Вы обязаны это увидеть! — ответила она голосом, который даже ей самой показался чужим: ошеломленным, растерянным, испуганным — и отчего-то одновременно насмешливым.

Она не могла найти ни одного рационального объяснения тому, как предмет, который она только что подняла с дороги, оказался здесь. И все же он лежал у нее на ладони — тяжелый, как свинец.

— Что это у вас? — спросил Штрахниц и, не опуская пистолета, подошел ближе.

Оливия показала. Плексигласовый куб — тот самый, что должен был стоять на тумбочке у Альмы в их доме. С пошловатым, но милым 3D-голографическим снимком: они втроем, маленькая счастливая семья, навеки застывшая, словно в янтаре. Тяжелый, остроугольный, размером с кубик Рубика, — теперь перепачканный снегом и грязью. Когда-то он пугал ее своим весом и острыми гранями в руках Альмы.

Она показала куб Штрахницу иначе.

Рывком выпрямилась, до предела развернула корпус — и одним яростным, выверенным движением вогнала острый угол «черепокола» ему в висок. Раз. Два. Еще. И еще. Пока окровавленный куб не выскользнул из ее руки рядом с безжизненным телом психопата.

В каждой жертве дремлет палач, обожгло ее сознание. И она закричала, выплескивая наружу всю боль, всю ярость — и все отчаяние от осознания того, что совершила нечто необратимое. Сколь бы оправданным ни был ее поступок.

Она поднялась, задыхаясь. Легкие горели, как после марафонского забега. Она видела Штрахница: его ноги подергивались в предсмертных судорогах, лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Видела пистолет, лежавший рядом, — и подняла его, хотя полицейский уже никогда не смог бы до него дотянуться.

И увидела, как за ее спиной шевельнулась тень.

Оливия резко развернулась, навела пистолет на минивэн — и закричала снова.

Не от страха. Не от боли. Не от отчаяния. От безграничного облегчения. От счастья.

Никогда прежде она не испытывала такой радости. Никогда прежде так горько не плакала.

Оливия отшвырнула оружие в темноту, сорвала с себя ненавистную куртку психопата и, спотыкаясь, бросилась к минивэну.

Вдруг разрозненные обрывки сложились в цельную картину. Не до конца ясную, но, без сомнения, одну из самых прекрасных в ее жизни.

У ее мужа было много недостатков, но одного у него было не отнять: он не был плохим отцом. Он бы никогда не оставил Альму одну в Берлине. Никогда не заставил бы ее в таком состоянии карабкаться по тропе к дому «Лесная тропинка» — и уж точно не бросил бы ее дрожать в холодной машине.

Поэтому он уложил ее в багажник минивэна.

Туда, где она могла спокойно и в тепле уснуть. Благодаря автономному отопителю.

И потому меня не застрелили здесь, в лесу.

Потому что никакого стрелка не было.

Пуля не прилетела снаружи — удар пришелся изнутри, по стеклу. От Альмы, которая, спрятавшись, все слышала и отчаянно пыталась сделать хоть что-то, чтобы помочь маме.

И тогда ей в голову пришла спасительная мысль: использовать острый край куба как аварийный молоток. Стекло разлетелось на тысячи осколков — а потом куб выпал из ее рук и выскользнул наружу.

Оливия шагнула назад, действительно подвернула ногу — но боль не имела значения. Она торопливо распахнула багажник и заключила дочь в объятия. Альма укрылась ее курткой, а дорожную сумку подложила под голову вместо подушки. Слава богу, в этот раз она не забыла куб дома — где бы теперь ни было это «дома».

В квартире на Оливаер-плац? В их доме в Кладове? Или вот здесь — в ее руках, которые обнимали Альму, прижимали ее к себе и не хотели отпускать больше никогда, до самого последнего вздоха.

Оливия плакала — как и ее дочь, которая никогда не была «чужой» дочерью, даже если у нее и были другие биологические родители.

Их слезы смешались, когда они целовали друг друга, прижимались щекой к щеке, впивались пальцами в одежду — но даже в этой эйфории Оливия не могла заглушить горькую правду, от которой рыдания становились только сильнее: она отправилась спасать дочери жизнь. А в итоге именно Альма вытащила ее с того света.

 

Глава 74.

 

Две недели спустя

В этом году четвертое воскресенье Адвента выпало на двадцать второе декабря. Год назад к этой дате Оливия уже переставала выходить из дома — более того, старалась даже не смотреть в окно. Семья, щадя ее, не ставила дома никакой рождественской мишуры, но в соседних садах наперегонки мигали и сияли снеговики, елки, оленьи упряжки и — с недавних пор — даже рождественские эльфы, опутанные гирляндами. В такие дни она с пугающей ясностью понимала, что чувствует завязавший алкоголик, которому на каждом углу плакат, коллега или гостиничный мини-бар шепчут: «Ну давай, всего один глоточек». Для человека, которого Санта-Клаусы пугали так же, как других — мысль поцеловать канализационную крысу, рождественское время было чистой воды шоковой терапией.

Но в этом году все было иначе. В этом году Оливия пересилила себя и впервые за много лет пришла на адвентскую вечеринку.

Юлиан поначалу решил, что ее намерение принять приглашение Элиаса — нелепая шутка. А по выражению лица Альмы было ясно: дочь и сейчас до конца не верила, что они втроем стоят на кухне крошечной студенческой квартиры в Гросберене.

— Либо она исцелилась, либо теперь совсем ку-ку, — услышала Оливия шепот Альмы, обращенный к отцу. Оба смотрели на нее с нарочито встревоженными лицами.

— И вам прекрасного четвертого Адвента, — рассмеялась Оливия и подняла в их сторону кружку с какао.

Альма сияла. Сейчас у нее была светлая полоса: случайный наблюдатель, не зная ее истории, не распознал бы с первого взгляда ее тяжелую болезнь. Не то что у Юлиана — он продолжал худеть. Когда-то идеально сидевшая рубашка болталась на его груди так, словно была куплена на вырост. И все же он тоже выглядел счастливым.

Пока что.

Возможно, именно поэтому Стив Джобс и называл смерть лучшим изобретением жизни: ее близость заставляет ценить каждое мгновение. Оливия тоже это чувствовала и не хотела тратить оставшееся им время на бессмысленные упреки — зачем, почему, как Юлиан мог так лгать. Большую роль в том, что она с Альмой снова вернулась к нему в семейный дом, сыграла, по правде говоря, Эви. Когда Оливия рассказала лучшей подруге, до какой умопомрачительной идеи с «двойным романом» додумался ее муж, Эви лишь пожала плечами:

— Он хотел, чтобы ты его ненавидела и потом меньше по нему убивалась. Да, это глупо. Но чего ты кипятишься, Оливия? Ты ведь и сама не лучше — годами кормила дочь «милосердной» ложью.

Больно. Точно в цель.

И правда: она скрывала от Альмы, что та была удочерена. Формально — чтобы уберечь ее от жестокой правды в раннем возрасте. По сути — потому что боялась, что их связь матери и дочери может ослабнуть.

Как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад.

И рождественской мишурой.

Куда бы Оливия ни посмотрела — ее ждал кошмар.

Квартира Элиаса выглядела так, будто он вложил месячный доход средней семьи в праздничный китч: звезды из дерева, бумаги, соломы и проволоки; пряничные домики под искусственным снегом; резные подсвечники в виде оленей; декоративные саночки, на которых покоился венок Адвента; и пластиковая елка, увешанная так яростно, что ей стало бы стыдно даже в торговом центре. Чистая экспозиция страха на двадцати пяти квадратных метрах. Неудивительно, что Оливия вспотела, а ее пульс зашкаливал. Но она не хотела с криком убегать, не хотела запираться в ванной и следующие полчаса дрожать на унитазе. Она хотела исполнить одно из последних желаний Альмы: больше времени втроем. Больше времени с семьей.