Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 60)
— Это твоя вина, чудовище! Ты убила моего ребёнка! Ты замучила его во мне до смерти!
Какой абсурд, думала Стелла Гроссмут по пути обратно в пансион. И какая вопиющая несправедливость — этот упрёк.
Она ведь следовала Писанию. Заставила её расплатиться, умножила муки беременности — как того и желал Господь.
— И тебе это ничуть не повредило, верно? — рассмеялась она и поправила зеркало заднего вида, чтобы видеть детское кресло.
Младенец покоился в нем — как положено, против хода движения — и упирался ножками в крошечном комбинезончике в спинку заднего сиденья.
Ехали плавно, салон приятно остужал кондиционер, а мальчик все равно надрывался, сколько хватало сил, — пусть и не так истошно, как его мать.
Тренирует легкие, — подумала Стелла и на светофоре обернулась к нему, осторожно погладив по головке.
— Орёшь, как подобает крепкому мальчишке, — с удовлетворением произнесла она. — Поэтому я назову тебя Элиасом. В честь величайшего пророка Ветхого Завета.
Глава 77.
Сегодня, двадцать один год спустя.
Оливия Раух.
Оливия замерла перед матовой стеклянной дверью реанимационного блока и нажала на звонок.
Её адвокат, известный уголовный защитник Роберт Штерн, настоятельно советовал воздержаться от этого визита. Не потому, что на Оливию падала хоть тень подозрения в причастности к состоянию Стеллы Гроссмут. Свидетелей на балконе было предостаточно: все видели, как Стелла, непристегнутая, не глядя на дорогу, словно без видимой причины рванула задним ходом на оживлённую трассу. И всё же щепетильность адвоката была понятна. Следователям наверняка покажется странным, если Оливия — всего через несколько недель после убийства мужчины в порядке самообороны — внезапно является в больницу к умирающей матери того самого мужчины, при чьей аварии она тоже присутствовала.
Радиатор фуры поддел автомобиль, и универсал, словно многотонный шар для боулинга, несколько раз перевернулся на асфальте через собственную ось. Чудо, что Стелла не погибла на месте. По словам врачей, она лежала в коме, парализованная, и, скорее всего, уже не очнётся.
В переговорном устройстве щёлкнуло — обычно медсестра или санитар сперва интересовались, кто стоит у дверей реанимации.
— Алло?
В ответ — молчание. Возможно, запара. Оливия уже собиралась нажать кнопку снова, как дверь отворилась.
Господи…
По дороге она мысленно готовила себя к виду тела, опутанного трубками и иглами, к пустым глазам, смятому лицу, к голове с выбритым участком и удаленной частью черепной пластины — для дренажа и сброса давления. Но она никак не ожидала увидеть мужчину, который своими массивными, татуированными руками больше походил на вышибалу, чем на руководителя службы усыновления.
— Господин Валленфельс… — вырвалось у неё испуганно.
На мгновение Оливия испугалась, что он её ударит, но тот лишь протянул руку.
— В этом нет смысла, — тихо произнес Валленфельс. — Вам не нужно туда входить.
В его глазах плескались боль и горе — но не те, что бывают у человека, потерявшего близкого, а скорее того, кого предали и кто с тех пор терзается тяжелой, рвущей сердце любовной мукой.
— Я больше не узнаю её. Там, внутри — уже не моя Стелла.
Глава 78.
Моя Стелла?
Медсестра катила мимо них свежезаправленную больничную койку, затянутую в прозрачный пластик. Они посторонились и вместе сделали ещё несколько шагов к открытому залу ожидания.
— Кофе? — спросил он, выгребая мелочь из карманов спортивных штанов. На нём были кроссовки и слишком тесный свитшот; вид у него был такой, будто он только что из спортзала, а не из реанимации.
— Да, пожалуйста! — откликнулась Оливия, поражённая его внезапной словоохотливостью. В прошлый раз начальник отдела оборвал её грубо и немногословно; теперь же он, казалось, отчаянно искал слушателя, чтобы разделить с ним пережитое. И от этого он нравился Оливии ещё меньше. Тогда, когда на кону стояла жизнь Альмы, он от неё отмахнулся. Теперь, когда беда постучалась к нему самому, он вдруг разговорился. Впрочем, у Оливии был к нему ряд вопросов, на которые он, возможно, мог бы пролить свет. Поэтому она любезно произнесла:
— Я не знала, что вы были знакомы со Стеллой Гроссмут.
И, принимая капучино, поблагодарила. Он взял себе чёрный кофе, добавил в него лишнюю порцию сахара, но с ответом не спешил — дождался, пока они усядутся на ряд жёстких металлических стульев, оставив между собой одно пустое место.
— Мы были парой. По крайней мере, я так считал. Знаете, я и вправду её любил.
Он огляделся. Кроме них, в зале ожидания никого не было.
— Вы были коллегами? — уточнила Оливия.
— Нет-нет-нет. Она часто заходила ко мне на работу. В последние недели — почти ежедневно. — Он печально усмехнулся. — Я из окна видел ваш разговор с ней на улице, в тот день, когда вы приходили.
Он неловко провёл ладонью по штанине, другой рукой поднёс бумажный стаканчик ко рту и подул на кофе.
— Я должен извиниться. Я был с вами груб, фрау Раух. Теперь я понимаю, каково это — остаться одному! — Он сделал первый глоток. — Но я даже не знаю, хочу ли я теперь быть рядом со Стеллой. Она меня использовала.
Оливия обхватила стаканчик с капучино обеими руками и чуть подалась к нему.
— Почему вы так считаете?
— Я не идиот. Всё, что она от меня утаила и что я теперь узнал от полиции. Её первый брак. Она ведь когда-то носила фамилию Штрахниц. Да хотя бы тот факт, что она разведена! Стелла уверяла меня, что развод — грех, что у нас общие ценности. — Он издал смешок человека, которому невыносима собственная наивность. — Моя жена ушла от меня — ладно, тут я был бессилен.
Оливия, вспомнив семейные фото в квартире Валленфельса, кивнула.
— Но расторгнуть брак, заключённый перед Богом? Нет! Я до сих пор на это не пошёл. Разве не сказано: «пока смерть не разлучит нас»? Тем более, если у тебя, как у Стеллы, есть ребёнок?
«Роман. Тот, кого я убила в лесу кубиком Альмы…»
Оливия вздрогнула.
— А потом — Элиас, — продолжил Валленфельс, отхлебнув ещё. — Она твердила, что у неё есть внук, который после смерти родной матери рос у неё. Всё — ложь.
Оливия снова кивнула. При всех чудовищных обстоятельствах, вытащивших эту правду на свет, это была лучшая новость из всех, что она могла услышать.
Из терапевтических протоколов врачей, лечивших Валентину, следовало: после той страшной ночи в доме «Лесная тропа» «Календарную девушку» доставили в психиатрическую клинику в тяжелейшем состоянии — травма оказалась глубокой и разрушительной. А после рождения дочери, Альмы, её и без того хрупкое равновесие окончательно рухнуло. Валентина страдала от приступов паники такой силы, что была не в состоянии заботиться о новорождённой.
С одной стороны, она боялась, что сама станет угрозой для Альмы. С другой — была одержима бредовой уверенностью, будто Андреа и Стелла похитят её из клиники и вновь подвергнут тем мучениям, которые ей пришлось вынести сначала в Лоббесхорне, а годы спустя — в Рабенхаммере.
Вероятно, поэтому Валентина так и не назвала фамилий своих истязателей, как позже предположил доктор Рот. По его оценке, Валентина была психологически сломлена ещё до Рабенхаммера: жесточайшие издевательства, пережитые в школьные годы, заложили фундамент глубокой личностной деформации. Но окончательно её добила смерть первого ребёнка — с этой потерей она так и не смирилась. Проверка роддома, на который Валентина позже указала в показаниях, подтвердила: в тот период там действительно был зафиксирован случай мертворождения. Румынская проститутка по имени София потеряла ребёнка из-за преступной халатности акушерки. Несчастной женщине — привезенной в Германию торговцами людьми под ложными предлогами — заплатили за молчание, чтобы она смогла вернуться на родину. Взамен она на бумаге признала чужого новорождённого своим, и тот с этого момента носил её фамилию: Тудор. А имя его было — Элиас!
Ни в документах об усыновлении, ни в клинических архивах этого не было. Сам Элиас разыскал акушерку — теперь уже глубокую старуху, которая, видимо, решила облегчить совесть и призналась: из-за обвития пуповины вокруг шеи ребёнка Софии она обязана была немедленно направить роженицу в больницу. В последующем сокрытии и передаче Элиаса Стелле акушерка, по её заверениям, участвовать не хотела. Проведённый ДНК-тест поставил точку: Элиас и «Календарная девушка» были кровными родственниками. Студент Оливии оказался сыном Валентины Рогаль и мужчины по имени Оле — отца, пропавшего одиннадцать лет назад. Её первенцем.
— Вы сказали, что чувствуете себя использованным? — спросила Оливия, невольно вспомнив закрашенное чёрным дело об усыновлении, которое Валленфельс вскоре после её визита переслал сам себе.
— Я был нужен ей лишь для того, чтобы подобраться к вам, фрау Раух. К вашему делу, которое её так занимало. Я должен был раздобыть его для неё — якобы потому, что её «внук» пишет диссертацию о современных легендах. А теперь я думаю: Стелла просто боялась.
— Чего?
— Что вы докопаетесь так глубоко, что это станет опасно для её родного сына. Валентина ведь была живым свидетелем: стоило ей выйти из тени и заговорить публично — и Романа тут же сдали бы с потрохами.
Оливия тоже отпила. Капучино остыл и был едва тёплым, но вкус на удивление оказался неплох.
— Стелла выстроила себе систему раннего оповещения. Внедрилась в мою жизнь, в мою постель. Я должен был заподозрить неладное ещё тогда, когда она отказалась вызывать полицию.