Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 59)
Как психолог она, конечно, знала: человек с тревожным расстройством — каким бы смешным оно ни казалось здоровым людям — не может «просто взять себя в руки». Но если в ужасе, случившемся в доме «Лесная тропинка» и вокруг него, было хоть что-то хорошее, так это то, что пережитый на грани смерти кошмар помог ей переоценить свои страхи. Они не исчезли, нет, но обрели иную перспективу, иной масштаб, иное соотношение. Оливия поняла: даже в самой безнадежной ситуации она способна выдержать самое страшное. И если уж она сумела выпрыгнуть из машины смерти, то потерпит хотя бы полчаса (дольше тут при всем желании и не высидишь) абсурдный рождественский декор своего студента — хотя бы ради улыбки дочери, которая как раз принимала от Элиаса горячее какао в кружке в форме сапога Святого Николая. Сам Элиас был облачен в рождественский свитер с оленями из дискаунтера.
Только этого не хватало.
Хорошо хоть, в одном он проявил милосердие — выключил рождественскую музыку. Впрочем, она все равно утонула бы в гуле разговоров: в комнате теснилось не меньше дюжины гостей. В основном студенты, некоторых Оливия даже узнала по своим лекциям.
— Может, штоллен уже разрежем? — спросила она Элиаса, кивнув на угощение от семьи Раух: чудовище, припорошенное сахарной пудрой, с таким количеством калорий, что им можно было бы прокормить все общежитие. Юлиан уже извлек его из коробки и освободил от вощеной бумаги. Теперь оно нетронутым лежало на кухонной столешнице рядом со стопкой тарелок и вилочек.
— Сейчас, да. Мой гость-сюрприз должен подойти с минуты на минуту. Пойдемте, вам нужно познакомиться.
Элиас, шаркая, пробрался через гостиную к балкону. Оливия последовала за ним, усмехаясь. Разумеется, на нем снова были желтые «кроксы», сегодня — на босу ногу. У стеклянной двери они остановились.
— Посмотрим.
Элиас взглянул на часы, снова в окно — и вдруг занервничал. День был ясный, безоблачный, воскресный, адвентский; около трех часов. Солнце светило непривычно ярко для этого времени года — как не светило уже много дней.
— Все в порядке? — спросила Оливия, уловив его внезапное напряжение.
Они находились на втором этаже парадного корпуса. Отсюда хорошо просматривался внутренний двор студенческого общежития: площадка с мусорными контейнерами, навес для велосипедов, открытые парковочные места. Между ними — лавочки и вечнозеленые кусты. Уютно. Вид портила лишь оживленная, шумная магистраль за забором.
— Да-да, со мной все нормально, — ответил Элиас. — Просто…
— Что?
— У нас с бабушкой… отношения так себе. Вообще-то, она мне даже не бабушка в юридическом смысле. Я был приемным ребенком. И мне трудно любить ее так, как, по идее, должен. Хотя я ей многим обязан. Она меня, можно сказать, одна и вырастила.
— Но?
Он глубоко вздохнул.
— Но мы… не на одной волне.
Вот первое разумное, что ты о ней сказал, улыбнулась про себя Оливия.
Тот, кто «на одной волне» с ее сверходаренным, но все же довольно странным аспирантом, наверняка и сам не без причуд.
— Кстати, именно ей мы обязаны нашим знакомством.
— Да что вы?
— Когда я выбирал, куда поступать, у меня в голове были только «жесткие» науки: математика, физика, информатика. А она два года назад посоветовала мне ради пробы сходить на вашу лекцию. Ну и… я почувствовал.
— Желание постичь тайны человеческой души?
— Нет. Желание узнать вас поближе, — сказал он. — А вот и она! — возбужденно воскликнул Элиас и распахнул балконную дверь.
Снаружи в перегретую квартиру ворвалась ледяная струя воздуха. Она хлынула в переполненную гостиную, вытесняя затхлость, — и время застыло.
Оливия перестала двигаться. Перестала дышать. Перестала даже думать. Она только чувствовала. Холод, который каким-то непостижимым образом проник внутрь — через рот и нос, возможно, даже через глаза, — и заморозил ее изнутри: кровь, мышцы, разум. Только ее одну.
Потому что вокруг все продолжало жить как прежде — смех, разговоры, движение.
— Эй, мы здесь, наверху! — махал Элиас с балкона, хотя машина, свернувшая с главной улицы во двор, только-только остановилась на одном из свободных мест. Его бабушка еще не могла его услышать.
Только когда отстегнет ремень безопасности и откроет дверь.
Ту самую дверь серебристо-серого универсала VW, решетка радиатора которого была несуразно вдавлена — так, словно совсем недавно этот автомобиль побывал в серьезной аварии.
Глава 75.
Элиас захлопнул балконную дверь и нечаянно наступил Оливии на ногу. Позже было уже трудно сказать, повезло ей или нет, что она разулась, оставив обувь у входа. Будь на ней зимние сапоги, она, возможно, и не заметила бы веса угловатых пластиковых шлепанцев студента. А так — острая боль молнией пронзила ступню и вырвала ее из оцепенения, вернув в реальность.
Оливия резко развернулась, задела пластиковую елку, протиснулась сквозь толпу гостей. Споткнулась о вытянутую ногу какой-то девчонки на табурете, пошла дальше, едва не падая, и случайно выбила из рук мужчины кружку с глинтвейном.
— Солнце? — удивленно окликнул ее Юлиан, но она уже была у двери.
Она грубо оттеснила целующуюся парочку и вылетела в коридор. Вниз по лестнице — поскользнулась в носках, в последний момент успев ухватиться за перила. Все ее чувства работали на пределе, словно у балконной двери их экстренно перезапустили.
Она ощущала под босыми стопами холодные гранитные плиты в подъезде, чувствовала, как в подошвы впивается дорожная крошка; чувствовала, как ноги сначала сыреют, потом промокают насквозь, — но ничто не могло ее остановить.
Бабушка Элиаса уже вышла из машины. Не глядя по сторонам, она направлялась к парадному входу. Шла, опустив голову, и что-то лихорадочно искала в сумочке. Между ними оставалось метров пять, когда она впервые подняла глаза.
Оливия узнала ее мгновенно. На женщине было черное шерстяное платье и яркая, в тон, алая помада. Седые волосы были собраны в сложную высокую прическу — наверняка на это ушло немало времени. В прошлый раз они были скрыты под капюшоном, и тогда Оливии показалось, будто она разговаривает с монахом. У здания службы по усыновлению. Сотрудница из Валленфельса, с прокуренным, хриплым голосом.
— Вы когда-нибудь слышали о «Календарной девушке»? — бросила Оливия.
Бабушка Элиаса широко распахнула глаза. Теперь и она поняла, кто несется ей навстречу. Бессмысленным, инстинктивным жестом защиты она швырнула в Оливию сумку и развернулась. Побежала обратно к машине.
В голливудском фильме она бы сейчас долго возилась с ключом в замке, пытаясь открыть старый, помятый автомобиль и давая Оливии время ее догнать. Но машина не была заперта. А ключ зажигания нашел свое место без единой заминки.
Бабушка Элиаса завела универсал и рванула задним ходом через двор, не задев ни дерево, ни лавку, ни велосипед; вылетела задом на дорогу и там резко затормозила. На крохотное мгновение — не дольше, чем длится моргание, — их взгляды встретились. И Оливия увидела. Прочла в этом изможденном, худом лице. Сквозь лобовое стекло, с расстояния в длину школьного автобуса. Старая женщина выглядела сломленной. Опустошенной. Отчаявшейся.
Как человек, который не выносит самого себя — и в этой ненависти к себе понимает, что времени на искупление уже не осталось.
— КТО ТЫ? — закричала Оливия.
Но у той не хватило времени даже на признание.
Потому что в ту же секунду с оглушительным скрежетом металла фура, не сбавляя скорости, вмяла бок «Фольксвагена».
Глава 76.
Двадцать один год назад. Окрестности Лоббесхорна
Стелла Гроссмут.
Крики не прекращались.
Даже теперь, два часа спустя. Хотя длились они уже целую ночь и половину дня.
Впрочем, они изменились: сделались тише, слабее. Ничего общего с теми первобытными воплями, что срывались с губ Валентины в потугах.
Родильный дом, куда Стелла её привезла, настаивал на «естественных родах». Никаких обезболивающих, никакой эпидуральной анестезии. Как в Библии Лютера. Ветхий Завет, первая книга Моисея, глава третья, стих шестнадцатый:
«Жене сказал Он: умножая, умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей».
Так было с её собственным Андреа — сыном бывшего мужа, соизволившим появляться на свет целых тридцать шесть часов.
Так должно было быть и с ребёнком Валентины.
И крики её после — предсказуемо — стали лишь отчаяннее, чем во время родов.
Должно быть, они звучали до сих пор. С того самого мгновения, когда Стелла, склонившись над её постелью, принесла скорбную весть:
— Это был мальчик, но он оказался слишком слаб.
К счастью, персонал зависел от её финансовой поддержки и исполнял почти любой её приказ. Поэтому Валентину предусмотрительно пристегнули к каркасу кровати: ибо подобная травма способна наделить львиной силой даже самую изможденную роженицу.
Не будь ремней, Валентина, верно, поднялась бы и ринулась за ней. Из мансардной комнаты — вниз по лестнице, к машине. Вероятно, попыталась бы помешать ей покинуть серый родильный дом под номером двадцать четыре, пока ей не позволят увидеть мёртвого младенца.
А так она могла лишь кричать: