Сборник Статей – Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г. (страница 80)

Как многие представители его поколения, на долю которого выпал трагический опыт погромной эпопеи, Фруг всей силой своего дарования откликнулся на переживания еврейской на­родной массы. Пошатнулась его вера в Россию, во «второй Си­он», и песни исхода, «Сиониды», стали занимать центральное место в его творчестве. Мечты о новой жизни на древней палес­тинской земле, пронизанные скорбью еврейской юдоли в насто­ящем, покорили лиру Фруга и сделали его в русской поэзии вы­разителем сионистических идеалов. Любопытен в этом отноше­нии отклик древнееврейского поэта X. Н. Бялика на смерть Фруга: «Читая Фруга даже на чужом мне языке, я чувствовал в нем родную душу, душу еврея, я обонял запах библии и проро­ков. Читая его русские стихи, я чувствовал в каждом слове язык предков, язык библии, я чувствовал душу человека, страждуще­го за еврейский народ».

Приведем одно из стихотворений Фруга, в котором харак­терно сочетаются глубокий лиризм поэта и охватывавшее его столь часто чувство острой скорби.

«Песни весенней ты просишь, склоняя В тихой печали головку свою... Надо бы, милая, рад бы, родная, Только о чем же тебе я спою? Друг мой, я вырос в чужбине холодной Сыном неволи и скорби народной... Два достоянья дала мне судьба: Жажду свободы и долю раба».

В борьбе за существование Фругу приходилось нелегко. В Петербурге для правожительства ему пришлось фиктивно «приписаться лакеем» к М. С. Варшавскому, а для заработка пе­чатать стихотворные фельетоны в «Петербургской Газете», — в органе печати, имевшем репутацию «желтого». Его огромная по­пулярность в среде еврейской интеллигенции не могла обеспе­чить ему верный кусок хлеба. Следует отметить, что стихи на идиш, принадлежавшие перу Фруга, — по мнению литературной критики, нисколько не уступают по своей одухотворенности и легкости лучшим образцам его русской поэзии, а своей «народ­ностью» («фолькстимлихкайт») превосходят их.

Василия Лазаревича Бермана (1862—1896), печатавшего стихи в «Русском Еврее» и в «Восходе», надо отнести к палести­нофильскому направлению в русско-еврейской поэзии. Он из­дал два сборника «Палестина» и «Сион».

Поэтом-сионистом входит в русско-еврейскую поэзию и Лев Борисович Яффе (1875). Он много печатался в «Восходе», вы­пустил несколько сборников («Грядущее» и др.); под редакцией Л. Б. Яффе и В. Ф. Ходасевича вышла «Еврейская Антология», посвященная «молодой еврейской поэзии» (Москва, а затем Берлин, 1922).

Попутно следует отметить, что известный поэт В. Ф. Ходасе­вич был полуевреем (его мать была сестрой пресловутого Брафмана, автора «Книги Кагала», выкреста и антисемита). Ходасе­вич много труда отдавал переводам с древнееврейского; его пе­реводы поэм Саула Черниховского привлекли всеобщее внима­ние. Но в оригинальных произведениях Ходасевича не отрази­лось его полуеврейское происхождение.

Среди поэтов, оказавшихся в стороне от большой дороги русской поэзии, но сохранивших свое индивидуальное лицо, нужно назвать также Даниила Максимовича Ратгауза (родился в 1869 г.). Его лирические стихотворения, романсы, привлекли внимание П. И. Чайковского, переложившего их на музыку. В 1909-10 гг. вышло три тома собрания сочинений Ратгауза.

4

До сих пор мы касались русско-еврейской художественной литературы и имели дело с беллетристами и поэтами главным образом под знаком их еврейской тематики. За немногими ис­ключениями их творчество было по содержанию национально-­еврейским, хотя выражение свое получало на русском языке. Но еврейское творчество в языковом отношении всегда отли­чалось разнообразием; почти во всех странах еврейского рассе­яния известные, а порой довольно значительные, кадры еврей­ской интеллигенции в культурном и языковом отношении под­вергались ассимиляции, схватываясь сильными влияниями господствующей культуры. Так было в Германии и Франции, так сейчас в Соединенных Штатах Америки. И в России пред­ставители еврейской интеллигенции, получившие доступ в гимназии и университеты, проживавшие в столицах и универ­ситетских городах, естественно втягивались в общее культур­ное русло, приобщались к русской печати, литературе, театру, и с течением времени произошло превращение русско-еврей­ских писателей и поэтов в русских писателей еврейского про­исхождения.

Если до сих пор мы говорили о писателях, большая часть которых сохраняла тесную связь с еврейской средой, и, в сущ­ности, даже уходя в сферу культуры и литературы, недоступ­ную еврейской массе, так никогда и не вышла из нее, не оторва­лась от корня, — то сейчас мы перейдем к характеристике вкла­да евреев-писателей в русскую беллетристику и поэзию, — ставших интегральной частью русского литературного про­цесса, ставших русскими писателями в подлинном смысле слова, независимо от того, остались ли они верны еврейской тематике в какой-либо мере или нет. Это превращение русско-еврейского писателя в писателя русского встречалось уже в 80-х гг., — и характерно оно не только для полуеврея, к тому же совершенно ассимилированного, каким был Надсон, но и для Минского, одно время тесно связанного кругом своих идейных интересов и в своей литературной деятельности с ев­рейскими проблемами.

К концу 19 века и в первые два десятилетия 20-го века сра­щивание писателей-евреев с русской литературой приобретает все более заметные формы. Более того, впервые в России наблю­дается появление подлинно-русских писателей, рекрутирован­ных из еврейской среды, — вклад которых в русскую поэзию, в историю литературы, даже в русскую национально-философ­скую мысль, и в русское театральное творчество порой поража­ет исследователя, — поражает, в частности, и способность, обна­руженная представителями еврейской интеллигенции к глубо­кому, внутреннему, интимному погружению, углублению в сфе­ру русской мысли, в мир русской истории, в стихию русского творчества. Чтобы не быть голословным, ограничимся упомина­нием нескольких имен, — философов С. Л. Франка и Льва Ше­стова, литературоведов и критиков А. Л. Волынского и Ю. И. Айхенвальда, историков литературы С. А. Венгерова и М. О. Гершензона, поэтов-модернистов Б. Л. Пастернака и О. Э. Ман­дельштама, беллетристов М. А. Алданова и И. Э. Бабеля.

В. Л. Львов-Рогачевский в своей работе о русско-еврейской литературе, относясь к ней с симпатией и весьма положитель­но, считает, однако, бесспорной «художественную малозначи­тельность» ее. Год спустя по этому вопросу высказался А. Г. Горнфельд, хотя и в более умеренных тонах, но, в сущности, в том же смысле:

«Еврейский вклад в нее (в русскую литерату­ру), конечно, не велик: евреи не дали пока русской литературе не только таких, как Гейне, но и таких, как Берне, Ауэрбах, Шницлер, Гофмансталь, Вассерман, Гарден. Еще бы! Немецкие евреи говорят по-немецки уже века, русские евреи говорят по-русски лишь десятилетия».

И Горнфельд осторожности ради добавляет оговорку:

«Если мы сказали «пока», то не для того, чтобы выразить какие-нибудь надежды или дать какие-нибудь обещания: мы утверждаем факт, а дальше видно будет».

Но в основном он разделяет приведенный нами выше взгляд С. Черниховского, что «за последние 50 лет в русско-еврейской лите­ратуре нет ни одного действительно художественного произве­дения». «Вердикт чересчур суровый», — замечает по этому по­воду И. А. Клейнман, — и соглашаясь, и отталкиваясь от этого вывода.

Пожалуй, в русско-еврейской «классике», то есть в основных произведениях русско-еврейской литературы, в книгах Леван­ды, Богрова, Ярошевского, Бен-Ами, Пружанского и других трудно найти сколько-нибудь значительные художественные ценности, — это преимущественно бытовые, жанровые, социаль­но-направленные, национально-апологетические или тенденци­озные рассказы, романы, реминисценции, отдающие посильную дань реализму или даже натурализму в литературе. Но если пе­рейти к следующему поколению евреев-русских писателей, то такая безапелляционная оценка, отказывающая им в патенте на искусство, не будет обоснована, да и литературные критерии, применявшиеся прежде, сейчас окажутся неоправданными. Вклад евреев в русскую литературу, — если подвести некоторые итоги, — весьма значителен, и обозревателю есть чему порадо­ваться, есть что показать, даже при самой беглой и поверхност­ной характеристике творчества того поколения беллетристов и поэтов, которые составили смену русско-еврейским писателям-пионерам.

5

Семен Соломонович Юшкевич (1868—1927) дебютировал рассказом «Портной» в «Русском Богатстве» (1897), печатался в «Восходе», но затем вошел в русскую литературу в группиров­ке сборников «Знания» одновременно с Горьким, Л. Андреевым, Буниным и другими. Шесть томов Собрания его сочинений вы­шли в Петербурге в 1911 году. Юшкевич стал признанным пред­ставителем новой русской литературы, а еврейская тематика его нисколько не мешала его органическому внедрению. Отчасти это объяснялось тем, что, лишенный апологетических или иных тенденций, Юшкевич прежде всего преследовал чисто художе­ственные цели. Московский Художественный Театр с большим успехом ставил его «Мизерере». После революции Юшкевич жил в эмиграции, однако писал уже очень мало.

Осип Дымов — псевдоним Осипа Исидоровича Перельмана — (1878—1959), — 14-летним мальчиком напечатал первый рас­сказ. Он быстро занял место в литературе, как беллетрист, дра­матург, юморист. Сборник лирических новелл «Солнцеворот» в 1905 г. принес ему славу. В театре он выдвинулся рядом пьес, в том числе и на еврейские темы («Слушай, Израиль!» (1909) и др.). Впоследствии пьесы Дымова ставились и на европейской сцене, у Рейнгарда и других, и экранизировались («Ню»). Дымов сотрудничал в изданиях эстетического направления, как «Мир искусства», а также в журналах «Театр и Искусство», «Сатири­кон» и пр. С 1913 года переехал в Соединенные Штаты, где за­нял видное место в еврейском театре и литературе.