Сборник Статей – Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г. (страница 25)

Мы ждем уравнения нас в правах с русским народом; нарав­не и вместе со всеми народами России мы и будем устраивать свою судьбу, свободно развивая свои силы на благо государства и человечества.

И не как дела милости или великодушия мы этого ждем, и даже не только как дела политического расчета, но как дела чес­ти и справедливости.

А. А. ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР. ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ЕВРЕЕВ В РОССИИ

I

В конце изданного 20 марта 1917 года «Постановления Вре­менного Правительства об отмене вероисповедных и нацио­нальных ограничений» приводится полный список ограничи­тельных законов, подлежавших отмене. В этом списке значится 140 законов, извлеченных из разных частей двенадцати томов Свода Законов Российской Империи, — в совокупности эти за­коны могли бы составить целый «кодекс еврейского бесправия».

Эти ограничительные законы, разновременно изданные и плохо между собой согласованные, дали обильную жатву сенат­ских толкований и правительственных циркуляров: в коммен­тированном издании «Законов о евреях» Я. И. Гимпельсона, вы­шедшем в двух томах в 1914—1915 гг., они занимают около ты­сячи страниц.

Политика русского правительства по еврейскому вопросу, нашедшая выражение в этой сложной системе правовых огра­ничений, поражает не столько своей несправедливостью или жестокостью, — этим в наше время уже никого не удивишь! — сколько своей бездарностью. В ней не было никакой последова­тельности, руководящей идеи и общей цели. Она была вызвана самыми разнообразными мотивами и преследовала самые раз­личные, часто исключавшие друг друга задачи. В 1856 году Александр II повелел пересмотреть законы о евреях «в видах слияния сего народа с коренными жителями», а между тем и при нем и еще более при его преемнике законы о праве жительства приводили к обратному результату — не слиянию, а обо­соблению миллионного еврейского населения, насильственно сосредоточенного в черте оседлости.[14] Министерство финансов всеми средствами стремилось извлечь из евреев побольше до­хода для казначейства, а в то же время министерство внутрен­них дел всячески стесняло их хозяйственную деятельность и этим искусственно понижало их платежеспособность для нало­гового обложения. Для оправдания правовых ограничений обычно ссылались на врожденные пороки еврейской расы, но все же любой еврей, не взирая на присущие ему пороки, автома­тически получал равноправие в награду за притворный отказ от своей веры.

Неустойчивость и непоследовательность политики в отно­шении еврейства неоднократно признавалась самим правитель­ством. Через сто лет после первого «Положения о евреях», из­данного в 1804 году при Александре I, Комитет министров в Вы­сочайше утвержденном докладе от 3 мая 1905 года подводит сле­дующий итог этому вековому экспериментированию над живы­ми людьми:

«В отношении правительства к еврейскому вопросу не ус­воено такого твердого, устойчивого руководящего начала, которое, будучи раз принято, проводилось бы уже вполне по­следовательно и ясно определило бы характер внутренней относительно евреев политики. Несмотря на обилие разно­временно собранных материалов, вопрос этот и до настояще­го времени представляется окончательно не разработанным и еще ожидает своего разрешения».

Среди мотивов еврейских правоограничений в России исто­рически первым и долгое время господствующим был мотив ре­лигиозный. Когда в 1563 году царь Иван Грозный завоевал город Полоцк и бояре спросили его, как поступить с полоцкими евре­ями, он ответил: «согласных креститься — крестить, а несоглас­ных — утопить в реке Полоте».[15] В течение 18-го века было изда­но четыре указа о выселении евреев из России и мотивом этой меры неизменно указывалось, что евреи — «имени Христа Спа­сителя ненавистники». А для придания этим актам большей ве­скости иногда прибавлялось решительно ни на чем не основан­ное обвинение евреев в том, что они «совращают православных в свою веру».

Юрист 16-го века Ульрих Цазий доказывал, что малолетних евреев можно крестить даже без согласия их родителей. «Ев­рей — раб, писал он, а приняв крещение он становится свобод­ным. Любящий отец не может препятствовать столь явному улучшению состояния своего сына». Исходя из подобных со­ображений, русское правительство всеми мерами содействова­ло переходу евреев всех возрастов в христианство. Все правоограничения евреев были связаны не с расой или национально­стью, а исключительно с религией, и поэтому акт крещения от­крывал каждому русскому еврею Сезам равноправия.[16] Начи­ная с 14-ти лет еврей мог креститься без согласия родителей, но и в отношении малолетних детей родители фактически не могли отказывать в своем согласии, так как закон строго карал «воспрепятствование присоединению к православной вере».

В девятнадцатом веке главным основанием для правоограничений стали выдвигать мотивы экономического порядка. Евреев обвиняли в «эксплуатации сельского населения» и в «расстрой­стве крестьянского благосостояния». Излюбленным объектом этих обвинений были евреи — содержатели шинков, но врож­денную склонность к «торгашеству», «ростовщичеству» и т. п. порокам находили у всех евреев, как таковых.

В одном из многочисленных правительственных проектов разрешения еврейского вопроса предлагалось делить всех ев­реев по их занятию на «полезных» и «бесполезных», причем полезными признавались только евреи-ремесленники и рабо­чие, а евреи-лавочники и торговые посредники причислялись к категории бесполезных. Хотя эта выдумка о «бесполезных занятиях» имела не больше опоры в действительности, чем об­винение евреев в совращении христиан в свою веру, самые обоснованные опровержения не имели против нее никакого действия.[17]

Наконец, начиная с 1890-тых годов обычным мотивом к притеснению евреев становится огульное обвинение всего рус­ского еврейства в политической неблагонадежности. Не только открытые антисемиты и вдохновители еврейских погромов бы­ли убеждены в том, что каждый русский еврей — активный или потенциальный революционер, но того же мнения придержива­лись едва ли не все представители высшей администрации. На­прасно им указывали, что правительственные преследования никак не могут отвращать евреев от революции, но напротив должны гнать их в оппозиционный стан, и что невозможно тре­бовать лояльного отношения к существующему режиму от лю­дей, которых при этом режиме оскорбляют и преследуют. Еще в 1915 году все русские министры — в том числе те из них, кото­рые считались либералами, — повторяли те же шаблонные фра­зы о поголовной революционности русских евреев...[18]

Упорно проводя систему еврейских правоограничений, рус­ское правительство боролось с призраками — религиозного про­зелитизма, экономической эксплуатации, политической небла­гонадежности. Но достигало оно только одного — деморализа­ции своего собственного административного аппарата и демора­лизации самого еврейства.

Ограничительные законы, обнимавшие все области жизни, постоянно требовали новых толкований. И вот мы видим кар­тину высших государственных сановников, заседающих в Пер­вом Департаменте Сената, которые серьезно обсуждают во­прос, можно ли признать починку резиновых галош дающим право жительства ремеслом.[19] В то же время бесчисленные со­мнения, возникавшие при каждодневном применении ограни­чительных законов, передавались на усмотрение исправников и приставов, — и ни для кого не оставалось секретом, к чему это приводит. «Где милость, там умилостивление, — замечает по этому поводу И. М. Бикерман. — Взятку в России не евреи вы­думали... Но тут мы имеем дело с системой, точно придуманной для того, чтобы плодить подкуп и вымогательство». Неудиви­тельно поэтому, что «одной из сил, поддерживающих еврейское бесправие», были «те многочисленные агенты власти, которым такое положение доставляло исключительные выгоды».

Не менее глубокой была та деморализация, которую ограни­чительные законы вносили в среду самого еврейства.

«Худшим проявлением русского деспотизма, — писал в 1912 году известный английский государствовед А. В. Дайси, — является моральная деградация, которой он подвергает ев­рейских подданных царя. Факт существования черты оседло­сти, лишение русских евреев тех элементарных прав, кото­рые каждое цивилизованное правительство признает за все­ми гражданами, и более всего полная зависимость русских евреев от изменчивых капризов каждого представителя вла­сти, начиная от царя и вплоть до любого нижнего чина поли­ции, — не может не унижать всех жертв этой тирании. Геро­измом, с которым евреи переносили вековые несправедливо­сти и преследования, еврейское племя заслужило свою выс­шую славу,.. но ни один народ в целом не может всегда оста­ваться на высоте героизма и мученичества».

Как всякий закон, противоречащий нравственному чувству и правосознанию граждан, система еврейских правоограничений создавала у всех, кого она затрагивала, привычку любым путем обходить и нарушать законы. Кроме того, своим неравным отно­шением к разным группам в еврействе, она обостряла среди ев­реев чувство неравенства между богатыми и бедными, между об­разованными и лишенными возможности получить образова­ние. Еврей-купец первой гильдии, имевший возможность пла­тить за свое гильдейское свидетельство 1000 рублей в год, мог свободно разъезжать по всей России, в то время как его служа­щий терял право жительства в тот момент, когда хозяин лишал его этого звания. Еврей-гимназист, которого состоятельные ро­дители могли при помощи репетиторов натаскивать на золотую медаль, поступал в университет, а его неимущий одноклассник оставался за бортом. В результате, привилегированные классы получали дополнительные, бесценные привилегии, а обездолен­ные оказывались еще более обиженными судьбой.