Сборник Статей – Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г. (страница 26)

Наряду с этим, пресловутые «процентные нормы» создавали в еврейской среде атмосферу нездоровой конкуренции и погони за протекциями.

«Процент, — говорит по этому поводу В. А. Маклаков, — это поданная со стороны государства надежда... Но кто попа­дает под процент? Неминуемо возникает конкуренция, поис­ки протекции и т. п. И в этой атмосфере неопределенности и искательства будет жить и вариться еврей, пока счастье ему не улыбнется... А потом его еще будут упрекать, как погре­шил покойный Плевако, в том, что он знает наше право, но не верит ему... Евреи знают право процента, знают лучше, чем мы. Но какой же еврей, если он не вовсе урод, может верить подобному праву?»

Весной 1881 года по Югу России прокатилась волна еврей­ских погромов. Когда через год, 3 мая 1882 года, были изданы «Временные правила», воспретившие евреям селиться вне горо­дов и местечек, мотивом этого ограничения было выставлено стремление правительства «улучшить взаимные отношения» между евреями и коренным населением и «оградить евреев от раздражения последнего, выразившегося в форме грубого наси­лия против личности и имущества евреев».

Но такой мотив выдает либо неискренность, либо невежество законодателя. И опыт истории и выводы социальной психо­логии учат, что ограничительные законы достигают лишь обрат­ной цели: национальные ограничения только обостряют нацио­нальную вражду.[20] Мартиролог русского еврейства это всецело подтвердил: широкие народные массы должны были восприни­мать политику еврейских ограничений, как официальную санк­цию антисемитизма, и узаконенное дискриминирование евреев более, чем что либо иное, способствовало созданию психологи­ческой атмосферы, находившей свое самое грубое выражение в еврейских погромах.

Это отметил в своей известной статье о Кишиневском погро­ме В. Д. Набоков. «Истинное объяснение» самой возможности такого события, — писал Набоков, — нужно искать «в том законодательном и административном строе, под влиянием которого создаются отношения христианского населения к еврейскому. С точки зрения этого режима, ев­рей — пария, существо низшего порядка, нечто зловредное an und fur sich. Его можно только терпеть, но его следует всячески ограничить и связать, замыкая его в тесные преде­лы искусственной черты. В слоях населения, чуждого ис­тинной культуры, от поколения к поколению переходит ис­торически сложившееся воззрение на еврея, как на «жида», виноватого уже в том одном, что он родился «жидом». Такое жестокое и грубое отношение к целой народности встречает в господствующем режиме как бы косвенное подтвержде­ние и признание».

В этом, быть может, был наиболее тяжкий грех системы ев­рейских правоограничений.

Неуверенность и шатания политики русского правительст­ва в отношении евреев наглядно проявились в том, что в тече­ние многих десятков лет почти все новые законоположения о евреях издавались не в обычном порядке — через Государст­венный совет, — а как высочайше утвержденные «временные правила» или «временные меры». Все они должны были дейст­вовать лишь «впредь до общего пересмотра законодательства о евреях». Однако, этот столько раз обещанный «общий пере­смотр» все откладывался и «временные меры» продолжали действовать десятки лет. «Временные правила 1882 года» о не­допущении евреев в сельские местности оставались в силе 35 лет, а «временное» преграждение евреям доступа в адвокатуру 28 лет.

Поскольку в печальной истории ограничительных законов в России можно уловить какую-либо последовательность, при­ходится лишь констатировать, что в последние десятилетия перед мировой войной 1914 г., — не только при реакционном режиме Александра III, но и в эпоху вынужденных реформ Ни­колая II, — правовое положение евреев непрерывно ухудша­лось. С бесстрастием летописца отмечает это неутомимый ком­ментатор законов о евреях М. И. Мыш в предисловиях к оче­редным изданиям своего «Руководства» — сначала в 1903 году и затем в 1914 году.

Между тем, на этот промежуток времени падает революция 1905 г., манифест 17 октября, четыре Государственные Думы... Как могло случиться, чтобы за такие годы, в которые глубоко преобразился политический уклад России, в законодательстве по еврейскому вопросу продолжал царить тот же дух средневе­ковья? Одной из важнейших причин, сделавших этот историче­ский парадокс возможным, было отношение к еврейскому вопро­су Николая II. Один эпизод, который стал известным только из опубликованных уже после революции мемуаров, дает этому яр­кое подтверждение.

П. А. Столыпин, назначенный премьером после роспуска Первой Государственной Думы, в первые недели своего пре­мьерства пытался привлечь в совет министров представите­лей умеренно-либеральных общественных кругов. Один из призванных, Д. Н. Шипов, в своих воспоминаниях рассказы­вает, что 15 июля 1906 г. в беседе с ним и с князем Г. Е. Льво­вым Столыпин развернул программу своей ближайшей дея­тельности. «Для успокоения всех классов населения, — сказал он им, — нужно в ближайшем же времени дать каждой обще­ственной группе удовлетворение их насущных потребностей и тем привлечь их на сторону правительства». В числе таких «насущных потребностей крупных общественных групп» Сто­лыпин, по словам Шилова, указывал и на расширение прав ев­реев.

Из привлечения в кабинет общественных деятелей ничего не вышло, но Столыпин в первые месяцы своего премьерства все же пытался добиться «успокоения» путем реформ. Тогдаш­ний министр финансов и будущий преемник Столыпина на по­сту премьера, граф В. Н. Коковцев в вышедших в 1933 году в Париже воспоминаниях рассказывает, что в начале октября 1906 г. Столыпин предложил своим коллегам «поставить на очередь вопрос об отмене в законодатель­ном порядке некоторых едва ли не излишних ограничений в отношении евреев, которые особенно раздражают еврей­ское население России и, не принося никакой пользы, пото­му что они постоянно обходятся со стороны евреев, только питают революционные настроения еврейской массы и слу­жат поводом к самой возмутительной противорусской про­паганде со стороны самой могущественной еврейской цита­дели — в Америке».

По предложению Столыпина, каждое ведомство представило перечень ограничений, относящихся к предметам его ведения. Пересмотр законов был закончен в одном заседании и «целый ряд существенных ограничений был предложен к исключению из закона». К сожалению, Коковцев не дает никаких указаний о том, какие именно «существенные, но едва ли не излишние» ог­раничения были в этот список включены.

«Журнал Совета министров, — продолжает свой рассказ Коковцев, — пролежал у Государя очень долго... Только 10 де­кабря 1906 г. Журнал вернулся от Государя к Столыпину при письме, с которого Столыпин разрешил мне снять копию».

Текст письма, воспроизведенный в книге Коковцева, гласит:

«Несмотря на самые убедительные доводы в пользу при­нятия положительного решения по этому делу, внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого ре­шения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обма­нывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям.

Я знаю, Вы тоже верите, что «сердце царево в руцех Бо­жьих».

Да будет так.

Я несу за все власти, мною поставленные, перед Богом страшную ответственность и во всякое время готов отдать Ему в том ответ».

«Ни в одном из документов, находившихся в моих руках, — добавляет Коковцев, — я не видел такого яркого проявления ми­стических настроений в оценке своей Царской власти, которая выражается в этом письме Государя к своему Председателю Со­вета министров». Но другой мемуарист, — В. А. Маклаков, так­же напечатавший это знаменательное письмо в своих воспоми­наниях, — находит не столь умиленное объяснение для того «внутреннего голоса», который у Николая II перевешивал «са­мые убедительные доводы» Совета министров:

«На Дворянском съезде 16 ноября 1906 года, — читаем мы у Маклакова, — Пуришкевич, между прочим, хвалился дис­циплиной и влиянием «Союза русского народа». Когда не­сколько дней назад, рассказывал он, в Совете министров был принципиально задет вопрос о расширении черты еврейской оседлости, Главный Совет, обратившись к отделениям Сою­за, предложил им просить Государя воздержаться от утверж­дения проекта Совета. По прошествии 24 часов у ног Его Ве­личества было 205 телеграмм.

Вот источник того внутреннего голоса, который Государя будто бы никогда не обманывал».

История царствования Николая II, во всяком случае, пока­зывает, что в области еврейского вопроса его «мистические на­строения» неизменно подсказывали ему решения, согласные с пожеланиями Союза русского народа...

Историк еврейского вопроса в России не может не отметить одно парадоксальное явление: Система правовых ограничений существовала около 125 лет. Но в течение этого времени, — на­чиная с царствования Александра I и вплоть до 1905 года, — поч­ти каждое десятилетие на какую-нибудь специально для той це­ли образованную Комиссию, Комитет или Совещание возлага­лась задача — «пересмотреть существующие по сему вопросу узаконения» и предложить желательные реформы. Все эти Ко­митеты и Комиссии, — состоявшие из высших сановников, весь­ма далеких от либерализма, — неизменно приходили к выводу, что существующие правоограничения не достигают своей цели и должны быть — немедленно или постепенно — упразднены. «Мысль о полном снятии всех еврейских ограничений, — гово­рит П. Н. Милюков, — никогда не умирала».[21] Но ни один из вы­работанных Комитетами проектов разрешения еврейского во­проса не получил осуществления, и ограничения продолжали действовать, как встарь.