В 1895 году, через два года после внезапной смерти Чайковского в его поместье, в Санкт-Петербурге Петипа вместе со своим ассистентом, Львом Ивановым, переработали «Лебединое озеро». Их постановка оказалась в некотором роде данью уважения композитору, который, согласно его письму Вальцу в 1892 году, вынашивал перед смертью еще как минимум одну идею для музыки к балету, предназначавшуюся для Большого театра[370]. Время не пощадило музыканта: даже не успев перейти полувековой рубеж, он уже был совершенно седой, с желтыми из-за табака зубами, и страдал от проблем с желудком. Однако его преданность искусству с годами только росла. Творческий дар причинял композитору страдания, но он сочинял музыку с все бо́льшим рвением. В течение нескольких недель перед кончиной Чайковский упорно делал вид, что находится в отличной форме, пресекая любые разговоры об «омерзительном безносом чудовище» — смерти. «Я чувствую, что проживу долгую жизнь», — хвастал он[371].
Этого не произошло. В 1892 году Россию охватила азиатская холера. Первые случаи зарегистрировали недалеко от Астрахани, на Каспийском море. Полевые госпитали, открытые вдоль торговых путей, не помогли сдержать эпидемию: деревенские жители, включая крестьян и староверов, воспринимали городских — министров, кассиров, переписчиков, докторов и адвокатов — с большим недоверием. Начались антиправительственные мятежи. Люди рассказывали друг другу невероятные истории о том, как кто-то где-то умер, выкапывая картошку из зараженной почвы или засунув в рот грязные монеты. Согласно отчету британского эпидемиолога, «25 июля два крестьянина из Ростова-на-Дону, где холера бушевала уже около месяца, пришли к крестьянину по имени С. в деревне Егоровка, чтобы отдать ему долг. С. долго держал монеты во рту… На следующий день он скончался от холеры»[372]. Болезнь распространялась по стране, пока не достигла не справлявшейся с нагрузкой системы канализации и водоснабжения Санкт-Петербурга.
Дома зараженных дезинфицировали известью и хлоркой, но убить заразу не удавалось. Она продержалась более года, забрав жизни бездельников и неквалифицированных рабочих, рядовых чиновников и, наконец, величайшего русского композитора XIX века. Возбудителей холеры нашли даже в трубах, ведущих в Зимний дворец, резиденцию царя, вызвав переполох среди представителей высшего общества, считавших себя застрахованными от болезни благодаря употреблению очищенной воды и регулярным приемам камфорного масла и капель Гофмана на основе спирта и эфира. Чайковский не страшился болезни, хотя холера унесла жизнь матери, когда ему было всего четырнадцать, разрушив детство мальчика. Композитор заразился, выпив неочищенной воды (предположительно) в одном из ресторанов, где любил бывать со своей семьей и друзьями. Сначала он потерял аппетит, затем пришел черед головных болей, тошноты, диареи и судорог. Его сердце остановилось. Врача, лечившего Чайковского горячими ваннами и мускусом, поносили за легкомысленность.
Концерты в память о композиторе в феврале 1894 года включали малоизвестную постановку второго акта «Лебединого озера», после которой администратор Императорских театров пригласил брата Чайковского пересмотреть весь сценарий балета. Петипа исполнилось 75 лет, когда он предложил поставить спектакль в Санкт-Петербурге. Хореограф уже несколько лет мучился от серьезной болезни, пузырчатки. Зуд, не проходивший годами, невероятно досаждал ему вплоть до 1905 года, когда на улицах Санкт-Петербурга вспыхнули протесты, и он не смог добраться до аптеки. Нельзя сказать, что в «Лебединое озеро» балетмейстер вложил столько же энергии и воображения, сколько в «Спящую красавицу» в 1890 году. Бо́льшую часть «Щелкунчика», последнего балета Чайковского, показанного в Санкт-Петербурге в 1892 году, Петипа доверил своему верному заместителю Иванову. Композитор умер вскоре после премьеры, как и Александр III, души не чаявший в Чайковском и предложивший ему щедрую пенсию от государства. Тот ушел как национальный герой, а музыка удержала Петипа на сцене, когда хореограф задумался о выходе на пенсию, меньше беспокоясь о том, как вызвать восторг публики, и больше — о жене, детях и внуках. Вместо этого балетмейстер усилил единоличный контроль над императорским балетом Санкт-Петербурга.
«Лебединое озеро» Петипа и Иванова сыграли 16 раз за сезон 1894–1895 годов, включая спектакли в Большом театре. Премьера закрыла официальный траур по Александру III, и три показа в Большом были приурочены к коронации нового царя Николая II. «Лебединое озеро» выжило благодаря согласованности и яркости визуальной и музыкальной части, привнесенным столичными балетмейстерами, а также потому, что роль Одетты/Одиллии переходила от одной выдающейся балерины к другой, давая им возможность в полной мере продемонстрировать актерские и технические умения и увеличивая их известность. Однако, чтобы достичь этого, музыку Чайковского опять пришлось изменить: партитура «курсировала» от Петипа к Иванову, следовавшему инструкциям первого, а от них — к танцовщикам. Драма Карпаковой и Собещанской, имевшая большие последствия для «Лебединого озера» в 1877 году, повторилась и в Петербурге между Пьериной Леньяни, пользовавшейся благосклонностью Петипа, и Матильдой Кшесинской, танцовщицей, к которой он испытывал куда более прохладные чувства, окрестив в дневниках «злобной» и «мерзкой свиньей»[373].
Помощник режиссера Николай Сергеев помог записать основные движения танцовщиков, используя пунктирные стрелки, кружки и блоки поверх музыкальной нотации. Созданные материалы подчеркивают одержимость Петипа упорядоченным расположением тел на сцене (он предпочитал четные числа нечетным) и его интерес к общему виду и ощущениям от постановки. Синестезия[374], работающая в «Корсаре» и «Спящей красавице», послужила источником вдохновения при создании декораций и реквизита для «Лебединого озера»: например «небольших садовых кресел» в форме маленьких красных и зеленых табуреток[375]. Венецианские гости на балу появляются с кастаньетами, мандолинами, бубнами и собираются вокруг стола, уставленного разноцветными чашками и бутылками. Перед финалом Петипа задумывал показать шесть нимф и восемь наяд, резвящихся неподалеку от лебедей, однако отказался от подобной идеи. Еще одна мысль, записанная красными чернилами, касалась неопределенного количества сов, бесшумно скользящих над густым лесом. Их повелительница, злая мачеха Одетты, должна была появиться в кустах на переднем плане, где она подслушивает страстный разговор между Зигфридом и его возлюбленной[376]. Ротбарт тоже притаился неподалеку, наивно надеясь, что его скроют птицы, летающие из стороны в сторону.
Перед большим вальсом во вступлении 24 крестьянки выходят на сцену с корзинами цветов в руках. 24 крестьянина маршируют, держа в руках «маленькие дубинки с разноцветными лентами с обоих концов. При нажатии на кнопку из дубинки появлялся огромный букет»[377]. Петипа нужно было лично «наблюдать эффект» прежде, чем он даст свое согласие. Позже хореограф переделал эпизод: с цветами и жезлами появлялись дети, а не взрослые. Весь планшет сцены должен был оказаться покрыт цветами. Если смотреть с балконов, группа танцовщиков выглядела как цветок, где каждый из них был отдельным лепестком. Из партера они смотрелись как калейдоскоп оттенков золотого и голубого. По мере развития сюжета цвет приобретал большое значение. Весенние тона меркли в сцене около озера, когда действие поворачивалось вспять.
Петипа и Иванов объединили первые два акта «Лебединого озера» в один, чтобы зрители смогли взглянуть на Одетту и проникнуться ее бедами перед первым антрактом. Они также подчеркнули контраст между деревенским праздником в честь совершеннолетия и официальным балом во дворце. Пространственные и линейные повторы изображали внешние силы, властвующие над персонажами: преднамеренность была показана как нечто, насаждаемое извне, а не неизбежно происходящее. Солисты существовали в собственной вселенной, где время зыбко и не поддается измерению, а влюбленные убегали в пустоту, в другое пространство, вход в которое открывает музыка.
Музыка, однако, подверглась изменениям. Дирижер и композитор Императорского балета Санкт-Петербурга Рикардо Дриго внес поправки в партитуру в соответствии с хореографическими задумками Петипа и Иванова. Произведение Чайковского переделали, добавив три новых номера из его фортепианных пьес. Оригинальная музыка несла в себе предвестие беды, но в новой версии должна была символизировать надежду для влюбленных.
Роль Зигфрида досталась Павлу Гердту, танцовщику средних лет, а Одетты/Одиллии — физически развитой итальянской балерине Пьерине Леньяни, ранее выступавшей во фрагментарной постановке балета, приуроченной к торжеству в память Чайковского. Она превратила «Лебединое озеро» в демонстрацию своей техники, повторив 32 фуэте, тройные пируэты и быстрые движения на пуантах, которыми ранее, в роли Золушки, покорила петербургскую публику. Фуэте Одиллии были совершенно немузыкальны, однако зрителям нравилось аплодировать и отбивать под них такт. Леньяни исполняла их легко и задорно. Для девочек-подростков из балетной школы артистка стала примером для подражания, что привело к вывихам лодыжек и колен. (Ключевым виновником становилось головокружение: чтобы исполнить фуэте, воспитанницам нужно было, вращаясь, удерживать глазной фокус на зрителях.) Танцуя партию Одетты, Леньяни держала силу под контролем, изображая целомудренный идеал. Ее спина была выразительна, бурре[378] — казались нитями жемчуга. Однако, как дерзкая Одиллия, она бросала вызов строгости Петипа и ставила под угрозу регламент, несколько раз выходя на бис (согласно указу императора, разрешалось не более трех выходов). Хореограф не сопротивлялся: на закате карьеры его успех целиком зависел от нее.
