Сайфулла Мамаев – Командировка в Сочи (страница 1)
Сайфулла Мамаев
Командировка в Сочи
Глава 1
От автора
Данный текст соответствует редакции от 10 июля 2025 года.
Все события, описанные в книге, являются художественным вымыслом. Любое возможное сходство с реальными лицами или событиями случайно и непреднамеренно. Автор не несёт ответственности за подобные совпадения.
Запрещается вносить изменения в текст или распространять его фрагменты. При цитировании обязательна прямая или косвенная ссылка на авторство, при этом цитируемый фрагмент не должен искажать смысл произведения.
Если вы обнаружили ошибку или неточность, пожалуйста, сообщите мне об этом, приложив в письме соответствующий фрагмент (абзац) целиком. Это же относится к случаям, если вы хотите предложить более удачную редакцию какого-либо фрагмента.
Я буду благодарен за любые отклики и замечания, в том числе критические.
Иногда кажется, что Земля помнит. Не только звуки шагов и тяжесть тел.
Она помнит боль. Помнит выбор.
Помнит тех, кто приходил.
Пролог
Степан Васильевич Корякин не любил курортной суеты. Отставной военный, замначальника ЧОПа из Тулы, он приезжал в Сочи ради одного — горной рыбалки. Его «Патриот» стоял в кемпинге «Партизан», вдали от трасс, а сам он возвращался с уловом — три форели болтались на кукане.
— О, дядя Степан вернулся! — из соседнего УАЗ-буханки выскочил белобрысый веснушчатый подросток. — Олежка, смотри, дядя Степан рыбы наловил! Беги к папке, скажи — место у мангала занимай!
— Привет, дядя Степан! — вылетел второй, уменьшенная копия старшего. — Правда поймал? Покажи!
Корякин поднял кукан.
— Ух ты! — глаза Олежки распахнулись.
— Ну чего стоишь? — Андрей подтолкнул брата. — Беги за батей!
— Ага! — младший рванул к толпе у передвижного ларька.
— Дядя Степан, а как ты находишь такие места? — Андрей не отводил глаз от форелей. — Другие целыми днями ходят — пустые возвращаются, а у тебя вон сколько!
— В следующий раз пойдёшь со мной — покажу. — Корякин подцепил леску с уловом к сучку на ближайшем деревце, положил снасти на капот.
— Правда возьмёте? — глаза Андрея стали едва ли не больше, чем у младшего брата минуту назад.
— Возьму. Но сначала решим: рыбу жарить или варить?
— Жарить, конечно! — брови подростка взлетели. — Кто ж такую рыбу варит? Она же царская!
— Царская? — пряча улыбку, Корякин тронул щетину. — Это с чего решил её так назвать?
— Все знают — форель царская рыба!
— Смотри, сколько тут царского: каньон — Царский, рыба царская… и отдых у нас царский. — Засмеялся. — А царевна где? Не знаешь?
— Не, — мальчишка замотал головой.
— Тогда давай, бери нож и приступай. — Корякин выщелкнул «Спайдерко». — Сумеешь?
Андрей восхищённо посмотрел на горбатое лезвие с круглым отверстием, молча кивнул.
— А не жалко такой нож на рыбу пускать?
— Если вещь работает, приносит пользу, значит, деньги потрачены не зря. Жалей, когда без дела валяется.
— Не, мне было бы жалко, он такой… классный! Настоящее оружие!
— Нож — инструмент. Оружием его делает человек. В руках дурака и табуретка — оружие. Понятно?
— Ага! — Андрей, не отрываясь от лезвия, кивнул. — Очень понятно!
— А раз понятно — действуй.
***
Луна висела над ущельем выцветшим серебряным диском, заливая кемпинг призрачным, безжизненным светом. Каждая тень лежала на земле с резкой, неестественной чёткостью, будто вырезанной из бумаги. Воздух, густой и тяжёлый, пах хвоей, мокрым камнем и ледяным дыханием горной реки — запахами, которые Степан Васильевич Корякин знал с детства и которым доверял больше, чем людям. Он верил, что этот запах может вылечить всё, кроме смерти. А сегодня ночью он почувствовал — лечит он плохо.
Он стоял, вглядываясь в потухающие угли костра, механически переворачивая на решётке последнюю форель. Рыба была прекрасна — её кожица покрылась хрустящей золотистой корочкой. Но сейчас её аромат, ещё недавно вызывавший волчий аппетит, казался ему плотью от плоти этой мёртвой, затаившейся тишины. Жир шипел, вздрагивая на раскалённой решётке, и тонкие, чёрные струйки дыма поднимались в неподвижный воздух, словно последние сигналы утопающего человека.
Рядом, свернувшись калачиком на раскладушке, спали мальчишки — соседские, из УАЗа-буханки. Их отец, Толян, ушёл спать час назад, оставив после себя пустую бутылку и тихое: «Спасибо за ужин, земеля».
Степан Васильевич не спешил. Пусть костёр догорает. Пусть ночь будет долгой. В Туле такого не бывает — там ночь прерывают сирены, гудки, тревожные звонки. А здесь… здесь даже ветер будто ходил на цыпочках.
Он потрогал щетину на подбородке — третья неделя без бритвы. На службе такое сошло бы за неряшливость. Здесь — за мудрость. Или просто за отдых.
Рано утром он пойдёт к «рыбному» месту под Царскими воротами. Андрюха просил взять с собой — мальчишка глазами съел его спиннинг. «Научишь?» — спросил сегодня, держа в руках нож Степана. «Нож — не оружие, — ответил он. — Это то, что помогает остаться человеком, когда вокруг — лес». Мальчишка кивнул, будто понял.
Теперь он смотрел на угли. Пламя почти погасло, но в глубине ещё тлели красные глазки. Он думал о том, как завтра покажет пацану, где лежат камни у водопада, как объяснит, почему форель не берёт на блесну, если солнце бьёт в воду…
И вдруг — его накрыло.
Не звуком, а его полным, абсолютным отсутствием.
Предыдущая тишина была живой: шелест листьев, шуршание ежа, далёкий крик филина.
Эта — иной. Выжженной. Мёртвой. Будто весь лес разом втянул дыхание и замер.
Степан Васильевич медленно поднял голову.
Сердце стукнуло раз — и замерло.
Он не знал, что именно изменилось. Только ощущение: что-то большое стоит за спиной. Не дышит. Не шевелится. Просто есть — как скала, как пропасть, как ночь.
Он не обернулся.
Не из-за испуга.
А потому что понял: если обернётся — увидит то, после чего уже нельзя будет жить.
Но тело предало.
Шея повернулась сама.
В лунном свете, в двух шагах, стояло оно.
Не зверь. Не человек.
Что-то, что вылезло из памяти Земли.
Пасть — чёрная дыра. Зубы — белые клинки. Глаза — пустые, как колодцы без дна.
Оно не рычало. Оно ждало, пока он поймёт: он уже мёртв.
Степан Васильевич открыл рот.
Но крик так и не вырвался.
Что-то тёмное и необратимое метнулось к нему из тьмы. Не удар, а сокрушающее давление. Лапа, тяжёлая, как оползень, сжала его горло, перекрывая не только воздух, но и саму жизнь. Он услышал хруст — негромкий, сухой, как ломаемая сухая ветка. Но это был не хруст ветки. Сознание, уже уплывающее в чёрную бездну, успело прошептать ему, что это было. Последнее, что он почувствовал, прежде чем тьма поглотила его целиком, — это ощущение падения в ледяную, беззвёздную пустоту.