Саяна Горская – Шахматист. Будешь моей (страница 15)
В звук моих шагов вплетается ещё один, словно кто-то бредёт за мной по пятам. По спине бегут мурашки, и я чуть замедляюсь. Останавливаюсь и оглядываюсь, но коридор совершенно пуст.
Может, я схожу с ума? Не удивительно, с такой-то нервной работой.
Продолжаю свою прогулку, но больше не получается думать ни о Давиде, ни о их с Адель идеальном до зубного скрежета тандеме. Потому что не могу избавиться от ощущения чужого тяжёлого взгляда, шурупом вкручивающегося между моих лопаток.
И снова шаги повторяются, но уже гораздо ближе.
Повернуться не успеваю — широкая ладонь зажимает мне рот, вторая крепко обхватывает поперёк талии и втягивает в какую-то нишу в стене, задёрнутую фалдами тяжёлых штор.
Глава 11
Рада.
Здесь совершенно нет света. Абсолютная темнота, в которой я лихорадочно пытаюсь различить лицо своего похитителя.
«Глинский» — вспыхивает в голове имя, но тут же гаснет, потому что в нос бьёт знакомый запах парфюма.
Намаев…
Ладонь на моём лице исчезает. Но прежде, чем я успеваю закричать мои губы накрывают другие — жёсткие, требовательные. Чужой язык таранит мой рот, проникая глубже. Пальцы на талии впиваются в кожу, гася сопротивление.
Моё тело плавится под натиском крепкого тела, прижимающего меня к стене.
Рука Давида соскальзывает ниже, властно оглаживает и сминаем мои ягодицы. Задирает подол платья, касаясь обнажённой кожи.
Я голая под этим чёртовым тряпьём, и он знает это не хуже меня.
Контракт, аукцион, сцена, Адель, Глинский, камеры — всё будто отрезают одним движением. Остаётся только темнота и горячие ладони, которые знают, куда идти, будто давно репетировали эту сцену.
Давид легко подбрасывает меня за бёдра вверх, вынуждая обвить свою талию ногами.
Оттолкни его, Рада.
Сейчас же!
Но тело моё не слышит уговоров разума. Бёдра сами подаются навстречу, низ живота простреливает сладкой судорогой. Стена вжимается в спину, царапая лопатки, а грудь, затянутая тугим лифом платья, упирается в грудную клетку Давида. Мы оба тяжело дышим, и кажется, что воздуха для нас двоих просто не хватит в этой тесной нише.
Его движения не должны меня так волновать. Но они волнуют, снимают завесу притворства, обнажая тайную, позорную правду о моих желаниях. И я знаю, что он читает моё тело, как открытую книгу.
Давид углубляет поцелуй. Мои губы горят, но он без стеснения забирает всё, что может, и ещё чуть-чуть. Отвечаю с той же жадностью. Двигаюсь выше, ближе, вжимаюсь в его раскалённое тело сильней, будто намерена забраться прямо ему под кожу.
Дрожащими пальцами судорожно шарю в поисках ремня на брюках, но Давид ловит мою ладонь и возвращает на свои плечи. Не позволяет мне стать ещё ближе, хотя уверена, именно ради этого мы здесь и собрались.
Разочарованно хныкаю, пока он, кусая и облизывая мои губы, медленно ведёт ладонью вдоль моих бёдер. Требовательно толкаюсь вперёд.
Ну же! Пожалуйста!
Разве можно быть таким жестоким к изнывающей от желания женщине?
Дыхание Давида учащается, становится шумным, прерывистым.
С низким стоном он входит в меня пальцами, чувствительно растягивая изнутри. Большой палец обводит самую вершинку удовольствия, и я прячу крик, зарываясь в плечо Давида, но тут же плавлюсь, запрокидываю голову назад, открывая шею для поцелует. Лиф платья съезжает вниз, и мой сосок тут же оказывается в плену жадных губ.
Предательски сдаюсь без переговоров и протоколов. Ненавижу себя за эту слабость. Но ещё больше ненавижу Давида за то, что он делает всё ровно так, как мне нужно. Его даже не надо поправлять и направлять.
— О, боже… — шепчу, цепляясь ногтями за его плечи и наверняка оставляя красные полосы даже через ткань рубашки. Под моими ладонями бугрятся и перекатываются стальные мышцы.
Каждое его прикосновение оставляет на коже ожог.
Хватаю воздух ртом, но Давид снова отбирает его поцелуем, и весь мой мир сужается до размеров этой тесной ниши.
Сердце долбит у самого горла. Грудь болезненно реагирует на трение о ткань мужской рубашки, а внутри меня всё сжимается и разжимается в мучительном ритме.
Темнота становится почти осязаемой. Ниша, в которой мы оказались, превращается в маленькую коробочку, в которой лишь мы вдвоем, и больше никого. И мне кажется, что так будет длиться вечно.
Его пальцы двигаются во мне быстрей, находят особенно чувствительную точку.
Нужно остановить его.
Совсем рядом гости, сотни людей, репортёры, камеры, Адель! Но риск быть обнаруженными делает всё лишь острей и ярче.
Он двигается с безжалостной точностью. Его тело — язык, который говорит непосредственно с моим телом. И сейчас мы понимаем друг друга так хорошо, как никогда раньше. Я двигаюсь ему навстречу, жадно и нервно.
Моё тело неконтролируемо трясёт, пальцы сводит, а внизу живота словно взрывается бомба, заряженная чистым экстазом. Меня разрывает на тысячи мельчайших Рад, и каждая из них плывёт теперь высоко над землёй, не обременённая больше проблемами простых смертных.
Ласковой кошкой льну к груди Давида, но он вдруг отстраняется. Отступает и убирает руки с моего тела, а мне хочется обнять себя за плечи, потому что в одно мгновение лишившись защитного тепла, я замерзаю.
Волшебство трескается, и реальность ледяной водой просачивается сквозь эту трещину.
Не вижу его взгляда, но чувствую это тяжёлое, тёмное, пристальное внимание. Оно меткой расползается по моей коже, обещая, что я больше никогда и никому не буду принадлежать так, как только что принадлежала этому мужчине.
Тяжёлая ткань штор шуршит.
Остаюсь в нише совершенно одна, пока Давид уходит. Молча. Так же, как и пришёл.
Поборов парализующий ступор, одергиваю платье и расправляю по бёдрам.
Что это было, Рада? Ты действительно позволила Давиду сделать это? Действительно позволила ему забраться к тебе в трусы?
Ну, чисто формально, трусов на мне не было…
Почему он вот так ушел? Почему не произнёс за всё время ни слова?
А что, если это был не Давид..?
Глава 12
Рада.
Четыре дня прошло с аукциона.
Четыре дня, что я позорно и совсем не в своём характере избегаю личных встреч с Намаевым, придумывая тупейшие, неправдоподобные отмазки. Кажется, он всё понимает, потому что напирает с невиданным до этого рвением — требует увидеться, придумывает проблемы, требующие моего личного присутствия, и просто провоцирует.
Или вот, как сейчас…
Телефон загорается очередным сообщением.
Но я не сдаюсь.
Точней, я уже сдалась. И то, что я позволила ему подобраться так близко, не сулит лично для меня ничего хорошего. Я зареклась подпускать мужчин к себе. Они не заслуживают моего доверия, моего внимания и уж тем более моего времени.
Есть лишь один нюанс, вклинивающийся танком во все мои контраргументы. Давид — мой клиент. И гонорар, обещанный за его «голову», обеспечит мне безбедное существование на пару лет жизни. И только поэтому я не бросила до сих пор этого мужчину в чёрный список. Только поэтому отвечаю на его сообщения и звонки.
Однако на этом — всё.
Раздать ЦУ я вполне способна и удалённо.
Мне хватило того, что мы привлекли к себе слишком много внимания прессы. После вечера соцсети взорвались фотографиями меня и Давида, стоящих у сцены. И очень хорошо, что камеры не запечатлели кружевные трусы, что партизански перекочевали из моих рук в карман Намаева, иначе шеф просто голову бы мне откусил. Он понятия не имеет, на каких условиях мне удалось добиться мира с Давидом. И что мир этот — крайне условная и неустойчивая единица.
Я всё равно получила нагоняй от Димы — он словно школьницу отчитал меня за то, что чётко выстроенная стратегия не выстрелила, и вместо Адель на всех фото рядом с Намаевым красуюсь я. А смачные заголовки в духе жёлтой прессы лишь раздули костёр не в ту сторону.
Я же на его отповедь лишь пожимала плечами.
Ну, неплохо ведь смотримся…
Однако в целом происходящее не вызывало во мне радости. И даже Софа, выслушав мою сбивчивую историю о произошедшем на вечере, заявила, что сразу почувствовала нездоровые вибрации, что я источаю.