Саяна Горская – Шахматист. Будешь моей (страница 14)

— Рада, я буду тупицей, если не воспользуюсь шансом предложить тебе провести сегодняшний вечер вместе.

— Мы и так проводим его вместе.

— Нет, я говорю о том, что будет после. Может, ко мне? Пицца, кино, продолжение вовсе не обязательно.

И снова этот щенячий взгляд.

Нет, в воображении Глинского определённо есть продолжение. Плевал он и на кино, и на пиццу, потому что одно лишь его отсутствующее выражение лица красноречиво транслирует все его пошлые мысли. И они, увы, ни капли меня не прельщают.

— Прости, но я стараюсь не налегать на углеводы после шести.

— Хорошо, пицца отпадает. Закажем целую корзину сельдерея.

— Сельдерей плохо усваивается моим организмом, — вру.

— А мужчины?

— Мужчины не усваиваются вовсе, — легкомысленно пожимаю плечами. — Аллергия.

Глинский усмехается и обходит меня со спины. Ладони его ложатся на мои плечи, а щетинистый подбородок едва касается виска.

— Когда-нибудь тебе придётся эту аллергию лечить, — он понижает голос до интимного полушёпота. — И я, между прочим, предлагаю тебе вполне гуманную терапию.

Гуманную терапию…

Эти мужчины такие самонадеянные. Думают, что достаточно потыкать своей волшебной палочкой, и все проблемы как рукой снимет.

— Я подумаю.

— Думай скорей, пока меня не утащила какая-нибудь…

Договорить Глинскому не позволяю, потому что среди толпы выцепляю силуэт Намаева. Он, осторожно расталкивая народ, целеустремлённо прёт прямо к сцене, на которой уже разглагольствует ведущий.

Чёрт!

Неужели он действительно приведёт в исполнение свои угрозы? Хотя почему я сомневаюсь? Уверена, что так и будет.

— Подожди, — всучаю свой бокал Владу.

— Рада, куда ты? Рада!

Не слушаю, лезу через толпу к сцене.

— Вы только посмотрите, дамы и господа, — белозубая улыбка освещает лицо ведущего. — Самый завидный холостяк города изволит что-то нам сказать! Женщины, признайтесь, вы пришли сюда в надежде на этот лот, да?

Толпа визжит.

Сейчас я ему устрою лот!

На бегу через платье дёргаю резинку кружевных трусиков, благодаря себя за то, что на сегодняшний вечер выбрала платье в пол. Именно это спасает меня сейчас от позора.

Чувствую, как кружево, щекоча кожу, сползает вниз и падает к щиколоткам.

Оглядываюсь.

Люди вокруг слишком увлечены происходящим на сцене. Быстро приседаю, подбираю своё бельё и комкаю в кулак. Цежу сквозь зубы проклятия, потому что никогда, НИКОГДА раньше я не позволяла мужчинам управлять мной, словно марионеткой.

Ненавижу Намаева! Ненавижу!

И лишь контракт с соблазнительным количеством нулей действует чуть приободряюще.

Давид тянется к микрофону, любезно протянутому ведущим.

Ещё шаг — и здравствуй, новая волна скандалов! Журналисты уже направили свои камеры прямо туда в надежде откусить от этого пирога кусочек повкусней.

Но это мой пирог!

Догоняю Намаева буквально на последней ступени. Бросаюсь на него как дикая кошка, хватаю за рукав и, растянув губы в оскале, чуть дёргаю в свою сторону.

— Стоять, — шиплю, вкладывая в это слово всё, что знаю об угрозах без мата.

— Опаздываешь, радость моя, — едва заметно взлетают брови Давида. — Я уже почти в раю.

— Это не рай, это эшафот.

— Разве что для твоей карьеры. Так ты подумала над моим предложением?

— Это было не предложение, а шантаж. Грязный, мерзкий, недостойный настоящего мужчины шантаж.

— Сюда, — с лукавой улыбкой Намаев хлопает по карману на своём пиджаке. — Если, конечно, ты согласна играть по правилам грязного, мерзкого немужчины. Ты только глянь, как смотрят эти пираньи. Ждут шоу. И я могу оправдать их ожидания. А могу любезно согласиться на твои условия и быть хорошим мальчиком. Любишь хороших мальчиков? Хотя, постой, о чём это я? Ты любишь плохих.

Он закусывает нижнюю губу.

Не могу оторвать взгляда от ровных белоснежных зубов, отчего-то представляя, как они вонзаются в мою шею, ключицы и грудь, оставляя хищные метки.

— Вы монстр, Давид Тигранович, — делая вид, что поправляю на нём рубашку, незаметно перекладываю свои трусики в его карман.

Как низко ты пала, Рада!

Но это для твоего же блага.

Давид склоняет голову к плечу.

— Правильно ли я понимаю, что теперь под этим платьем ты совершенно обнажена?

Фыркнув, резко разворачиваюсь и ухожу, теряясь среди людей.

Намаев поднимается на сцену, всё же забирает у ведущего микрофон. Сотни глаз в ожидании таращатся на него. Женская половина явно мечтает лишь о том, чтобы получить сегодня этого образцового самца в полное владение.

— А я, дамы и господа, просто хотел поприветствовать вас! — Объявляет Намаев к моему огромному облегчению. — К сожалению, сегодня я не буду освежёван и выставлен в качестве лота. Увы.

Коллективный женский вздох разочарования прокатывается по залу.

— Да, понимаю, что вам жаль, — качает Давид головой с таким видом, будто ему действительно грустно. — Но я приехал на этот вечер со своей возлюбленной! Вон она! Видите эту красотку в белом платье? Адель, любовь моя, помаши ручкой!

Луч прожектора послушно вырывает Адель из толпы. Она чуть смущённо, но очень правильно улыбается и машет рукой. Зал захлёбывается обожанием, а я отчего-то чувствую волну раздражения.

Давид легко, почти вприпрыжку, спускается со сцены прямиком в объятия Адель. Вспышки камер жадно пожирают их слившиеся в один силуэты. Намаев чуть приподнимает Адель над полом, кружа её в своих крепких объятиях.

Идеальная картинка. Чудесный пиар, Рада. Ты ведь этого хотела. Это твой грёбаный план. Радуйся.

Но радоваться почему-то не получается.

Хватаю с подноса проходящего мимо официанта бокал, залпом опрокидываю в себя шампанское. Пузырьки щекочут и обжигают пищевод, но не глушат раздражение.

Мне надо исчезнуть.

Исчезнуть и немного подумать, чтобы избавиться от мыслей, вращающихся вокруг одного единственного человека, у которого в кармане моё нижнее бельё, а в объятиях другая женщина.

Протискиваюсь к боковому выходу из главного зала.

Музыка и голоса становятся тише с каждым моим шагом.

Очередной коридор старого театра встречает меня полумраком. Высокие потолки, арки с лепниной, старые афиши, неработающие бра. Лампочки редкие, свет ложится пятнами. Пыль, дерево, призраки чужих жизней, отыгранных на сцене.

Но главное — тишина.

Наконец-то.