Саяна Горская – Шахматист. Будешь моей (страница 10)

Заезжаю в магазин, потом в аптеку. Таблетки закупаю в промышленных масштабах.

После — совершаю свою еженедельную акцию по сворачиваю собственного мнения в трубочку и, невзирая на все внутренние протесты, еду к маме.

Настроение стремительно падает. Мне не удаётся поднять его ни обещаниями, что потом мы непременно отправимся на бокс, ни даже кусочком низкокалорийного чизкейка с клубникой, что я лопаю прямо в машине.

С двумя тяжеленными пакетами поднимаюсь к квартире, звоню в дверь. Открывать мне не торопятся. Злясь, жму на звонок с минуту без перерыва.

— Хватит! — Дверь распахивается. Злое, раскрасневшееся лицо мамы, крайне красноречиво транслирует все её мысли по поводу «долгожданного» визита родной дочери. — Чего трезвонишь?!

— Таблетки привезла, — не спрашивая позволения, протискиваюсь внутрь.

Если бы я спрашивала, мне бы со стопроцентной вероятностью отказали.

— Ты купила мне обезболивающие?

— Купила. Всё в пакетах.

— Ну так разбирай, — тростью машет в сторону кухни.

Ставлю чайник, хозяйничаю. Знаю, она терпеть не может, когда я трогаю что-то в её доме. А я терпеть не могу в её доме бывать, так что мы квиты.

— Чай будешь? — Спрашиваю через плечо.

— Захочу — налью, — ворчит.

Распихиваю продукты в холодильник и шкафы. Всё валится.

Бардак. Кругом бардак и хаос. И я отчего-то представляю лицо Давида, в квартире которого безукоризненная чистота.

Как он сказал? Чисто там, где не сорят?

Моя мать плевать хотела на эти правила. Она знает, что после своего визита я, не выдержав давления совести, вызову клининг, который отдраит ей квартиру, подготовив к очередному захламлению.

— Обезбол кладу в ящик! — Кричу маме с кухни.

Тишина.

— Эй!

Смачно матюгнувшись, выхожу в гостиную. Мама крутится у зеркала, примеряя на себя бордовую рубашку Давида.

— Ты что делаешь?

— Роскошная ткань! — Сминает в пальцах полы рубашки.

— Ты в сумке моей рылась?

— Что значит рылась? Я мать твоя, или кто?

— Это не даёт тебе права в моих вещах ковыряться. Сними и положи туда, где взяла.

— Ещё чего, — фыркает она и, опираясь на трость, тяжело разворачивается ко мне лицом.

В глазах полыхает знакомое мне упрямство. Даже если эта рубашка ей совершенно не нужна, она вцепится в неё как в нечто жизненно важное лишь по той простой причине, что я в позу встала.

У нас сложные отношения. Натянутые — слишком мягко сказано.

Я до сих пор не простила её вероломное предательство.

Она, кажется, не простила мне моё появление на этот свет.

Сама не знаю, почему мы всё ещё держим контакт. Наверное, по старой привычке. Хотя к этой женщине у меня не осталось ровно никаких чувств.

Я смотрю на собственную мать, а внутри пусто.

К мебели в этой комнате я испытываю больше эмоций чем к той, что подарила мне жизнь. Вот комод, предположим, дико раздражающего цвета. Он вызывает отторжение и нестерпимый зуд от желания поджечь его прямо сейчас и развеять прах по ветру. Итальянская софа, напротив, очень мне импонирует.

Перевожу задумчивый взгляд на маму.

Пусто.

Когда-то она была шикарной женщиной. Эффектной, красивой, знающей себе цену. Вполне конкретную цену.

И за меньшее не продавалась.

Даже возраст не сказывался на ней до определенного момента. Время, словно ещё один преданный поклонник, сжалилось и почти не трогало ни кожу, ни волосы, ни статную фигуру.

Думаю, мама тоже чувствовала эту власть над временем. Упивалась собственным влиянием. Пока однажды, второпях выбегая из моей квартиры, не навернулась с лестницы. Как итог: перелом позвоночника и шейки бедра. Реабилитация была долгой и дорогой, изматывающей и…

Буквально за несколько месяцев из шикарной женщины мама превратилась в сварливую старуху.

Что это, если не карма?

Можно подумать, что я упиваюсь её страданиями, но отнюдь. Это не так. Ведь её ограниченность в передвижении и нежелание выходить из квартиры обязывают меня наведываться «в гости» как минимум раз в неделю. Я с удовольствием сократила бы наши встречи, скажем, до одной в год.

Но кроме меня нет у неё никого.

Она как бабочка из той басни: пела и плясала, радовалась, не думала о будущем. А когда будущее ворвалось с ноги, оказалось, что нет в её жизни ни одного человека, готового разделить с ней не только песни и бокал игристого, но и горечь болезни.

— Так, снимай, — вздыхаю, протягивая руку.

— Ты в моём доме находишься, милочка. Не забывайся.

— Спорить решила?

— Ещё бы я с тобой, соплёй, не спорила!

Делаю шаг к ней. Мама, с проворством, не свойственным для себя, поднимает трость. Замахивается.

— Только подойди! — Верещит.

— Иначе что? Ударишь?

— Ударю! И не посмотрю, что ты моя дочь!

— Удивила. — Шиплю сквозь зубы. — Будто когда-то было иначе.

— Тварь неблагодарная!

— Да за что мне тебя благодарить?!

— Я жизнь тебе подарила!

— И сломала её! — Делаю ещё шаг, выхватываю трость и отшвыриваю в сторону. — Радуйся, что я не бросила тебя одну, немощную и беспомощную. Рубашку снимай, иначе спрячу таблетки на верхнюю полку.

Угроза действует безотказно.

Поджав губы и вздёрнув подбородок, мама срывает с себя рубашку. Бросает на пол и показательно топчется, тяжело переваливаясь с ноги на ногу.

— Забирай, — выплёвывает с ядом. Ковыляет за тростью.

Со стоном зарываюсь лицом в ладони.

Два года плотной работы с психологом идут насмарку. У меня просто не хватает нервов.

Психолог говорила, что я не обязана дарить матери своё прощение вопреки учениям Библии и основам благородства. Есть вещи, которые просто невозможно простить, однако можно их принять и научиться жить с этим, как с фактом. С чем-то уже случившимся. С чем-то, что исправить, увы, невозможно.

Я приняла.