Саша Вей – В плену у боса-тирана (страница 1)
Саша Вей
В плену у боса-тирана
Пролог.
В философии наслаждения есть негласное правило, о котором предпочитают умалчивать моралисты: наивысшая точка экстаза всегда граничит с абсолютным, первобытным ужасом. Истинная страсть не терпит безопасности. Она требует жертвы. Она требует, чтобы ты шагнула на самый край пропасти, закрыла глаза и позволила мужчине, стоящему за твоей спиной, решить — столкнуть тебя во тьму или удержать над ней.
Я стояла на этом краю, на пятьдесят четвертом этаже башни «Меркурий», пока за панорамным окном бушевала ночная гроза. Дождь хлестал по толстому стеклу, словно пытаясь смыть грехи этого города, но здесь, внутри кабинета, воздух был сухим, наэлектризованным, пропитанным запахом дорогого сандала и моего собственного, сводящего с ума страха.
Несколько минут назад я совершила преступление, которое стоило мне моей прежней жизни. Я украла данные, способные обрушить криминальную империю. Но сейчас, глядя в глаза мужчины, ради которого я пошла на это безумие, я понимала, что главное мое преступление — это то, как отчаянно, как больно я хотела принадлежать ему.
Александр Введенский. Мой босс. Мой палач. Мой темный бог.
Он стоял передо мной, идеальный, как античная статуя, высеченная из черного мрамора и арктического льда. В его безупречно скроенном костюме-тройке не было ни единой складки. Его серые глаза — два резервуара с замерзшей ртутью — не выражали ни паники от воющих где-то внизу сирен, ни гнева на мою дерзость. В них читалось лишь тяжелое, темное, собственническое голодание. Он смотрел на меня не как на свою ассистентку. Он смотрел на меня как на женщину, которая только что добровольно принесла свою жизнь к алтарю его власти.
— Ты дрожишь, Ева, — его голос, низкий, вибрирующий, скользнул по моей коже, как бархатный хлыст.
— Мне не холодно, — выдохнула я, и это была чистая правда. Мое тело горело в лихорадке. Кровь тяжелыми, густыми толчками пульсировала в венах, скапливаясь внизу живота мучительным, тягучим ожиданием.
Александр сделал шаг вперед. Тишина между нами была настолько плотной, что я слышала, как шуршит ткань его брюк. Он поднял руки, и его длинные, сильные пальцы — те самые, что с холодной расчетливостью подписывали приговоры конкурентам, — легли на воротник моей шелковой блузки.
В его движениях не было суеты. Не было той торопливой, животной похоти, к которой я привыкла в прошлой жизни, когда мужчины сходили с ума от моей красоты. Александр действовал с грацией хирурга и властностью жреца.
Медленно, пуговицу за пуговицей, он расстегнул мою блузку. Тонкий изумрудный шелк соскользнул с моих плеч, мягкой лужей оседая на ковре. Я осталась стоять перед ним в черном французском кружеве бюстгальтера, не смея отвести взгляд. Мое дыхание сбилось, грудь высоко вздымалась. Я чувствовала себя обнаженной до самых костей, хотя на мне еще была одежда. Его взгляд проникал глубже плоти — он сканировал мою душу, находя там абсолютную, кристально чистую покорность.
Он не стал расстегивать застежку кружева. Вместо этого его ладони скользнули по моей талии, обхватили меня и рывком, демонстрируя пугающую мужскую силу, усадили на край массивного стола из черного дерева.
Мои бедра коснулись прохладной полированной поверхности, сметая на пол какие-то важные финансовые отчеты. Но сейчас в этом мире не было ничего важнее того факта, что Александр Введенский встал между моих раздвинутых колен.
Он наклонился, опершись руками о край стола по обе стороны от моих бедер, запирая меня в ловушку своего тела. Запах его парфюма — черный перец, кедр и мускус — смешался с ароматом моего собственного, тяжелого женского мускуса, пробивающегося сквозь тонкую ткань белья.
— Ты сломала мою систему, — прошептал он, и его губы оказались в миллиметре от моей шеи. Его дыхание обожгло чувствительную кожу за ухом, заставив меня инстинктивно выгнуть спину. — Ты перешла черту, за которой нет возврата.
— Я сделала это для тебя... — мой голос сорвался на тихий стон, когда его зубы слегка, дразняще прикусили мочку моего уха.
— Ты сделала это, потому что хотела, чтобы я увидел тебя. Чтобы я взял то, что ты предлагала мне каждый день, принося этот чертов кофе в семь сорок пять, — жестко, с пугающей проницательностью отрезал он.
Его пальцы скользнули под край моей узкой юбки-карандаш, нащупывая резинку чулок и гладкую, влажную от испарины кожу бедер. Я непроизвольно подалась навстречу его руке, сгорая от нетерпения. Мои ногти впились в ткань его идеального пиджака, сминая её.
Он нашел то, что искал. Тонкая ткань белья, насквозь пропитанная моим ожиданием, больше не была преградой. Александр не стал раздевать меня до конца. В этом извращенном контрасте — я, полураздетая, раскинутая на корпоративном столе, и он, закованный в броню дорогого костюма, — скрывался наивысший, изысканный эротизм подчинения.
Его пальцы, прохладные и уверенные, проникли в мою плоть. Я вскрикнула, запрокидывая голову. Вспышка ослепительного, пронзающего удовольствия ударила в мозг. Его прикосновение было требовательным, ритмичным, оно не просило разрешения — оно брало свое.
Я извивалась на прохладном дереве стола, как птица, пойманная в силки. Каждое движение его пальцев высекало из меня искры. Границы моего «я» стирались. Я забыла свое имя, забыла о том, что я гордая, неприступная красавица. Я превратилась в пульсирующий комок нервов, расплавленный воск в руках жестокого скульптора.
— Открой глаза, Ева, — приказал он.
Я с трудом подняла тяжелые веки. Он смотрел на меня сверху вниз, и его зрачки были расширены, почти полностью поглотив серую радужку. В этот момент я увидела дьявола, который сорвал с себя человеческую маску.
Его рука покинула мое тело, оставив меня на грани мучительной пустоты, звенящей от неудовлетворения. Я протестующе заскулила, потянувшись к нему, но он лишь жестко перехватил мои запястья одной рукой, подняв их над моей головой и прижав к полированной поверхности стола.
Свободной рукой он расстегнул ремень своих брюк. Звук металлической пряжки в тишине кабинета прозвучал громче грома за окном.
— Ты хотела стать моей, — его голос стал хриплым, утратив свою идеальную ровность. — Так прими это.
Он вошел в меня одним мощным, неотвратимым движением.
Боль, острая и обжигающая от недостатка подготовки и его звериного напора, пронзила меня насквозь, но мгновенно, словно по волшебству, трансформировалась в экстаз такой силы, что перед глазами вспыхнули белые круги. Плотность его плоти внутри меня была абсолютной. Я была заполнена им целиком, без остатка.
Мой крик потонул в раскате грома.
Александр начал двигаться. Его толчки были глубокими, выверенными, безжалостными. Он не занимался со мной любовью — он утверждал свою власть, он клеймил свою территорию. Каждое его движение отдавалось вибрацией в массиве стола из черного дерева.
В этом акте было что-то глубоко сакральное. Ритуал разрушения и созидания. Моя былая независимость, моя спесь и мое эго разбивались вдребезги о его безраздельную силу. Я чувствовала себя сосудом, который годами стоял пустым, звеня от собственной никчемности, и который теперь до краев наполнялся темным, тяжелым, пьянящим вином его сути.
Я обхватила его талию ногами в тонких чулках, притягивая его всё ближе, жаждая раствориться в нем. Мои связанные над головой руки дрожали. Я кусала губы до крови, чтобы не потерять сознание от нахлынувшего сенсорного перегруза.
Александр наклонился, его грудь, скрытая под крахмальной рубашкой, прижалась к моей обнаженной коже. Его губы нашли мои. Это был поцелуй, пропитанный вкусом власти и крови — он грубо смял мои губы, его язык проник в мой рот так же глубоко и собственнически, как его тело проникало в мое. Мы слились в единый, монолитный механизм, дышащий в унисон, двигающийся в одном диком ритме.
Напряжение росло, закручиваясь в тугую спираль внизу моего живота. Я балансировала на самом острие ножа, чувствуя, что еще одно движение, еще один дюйм его близости — и я сорвусь в бездну.
Он почувствовал это. Социопат, читающий людей как открытые книги, он чувствовал каждое сокращение моих мышц.
Его ритм стал неистовым. Он больше не контролировал себя. Маска слетела окончательно. Низкий, мужской стон сорвался с его губ, вибрируя в моем горле.
Волна оргазма накрыла меня с такой силой, что я выгнулась дугой, отрывая лопатки от стола. Мое тело забилось в сладких, тяжелых конвульсиях, разлетаясь на тысячу осколков света и тьмы. Я кричала его имя прямо в его губы, пока он, совершив последний, самый глубокий толчок, не замер во мне, изливаясь с дрожью, выдавшей его собственную, скрытую от всего мира уязвимость.
Мы остались лежать на столе, тяжело, прерывисто дыша. Его вес придавливал меня к прохладному дереву, но я не хотела, чтобы он уходил. Его рука, всё еще удерживающая мои запястья, медленно расслабилась. Пальцы скользнули вниз, переплетаясь с моими.
Александр поднял голову. На его виске блестела капля пота. В его серых глазах, вернувших свою ледяную прозрачность, больше не было стены. Он смотрел на меня так, как смотрят на единственное ценное сокровище в сгоревшем мире.
Он наклонился и нежно, почти благоговейно, поцеловал меня в уголок искусанных губ.