Саша Тетс – Семь грехов Шута (страница 9)

— И к кому сие чудо пожаловало? — будто невзначай обронила Шут.

Хранительницы дворовых сплетен только после этих слов обратили внимание на подсевшую к ним женщину. Их ничуть не смутило, что их разговор слышал кто-то ещё, напротив, они не собирались упускать шанс пожужжать в новые свободные уши.

— Так к Катьке из сорок пятой! — быстро выпалила одна из кумушек. — Уж она его насилу выпроводила! Этот настырный всё в квартиру ломился, «говорить» с ней хотел. А Катьке не до того сейчас: на работе сутками пропадает, да ещё и мать заболела, из дому не выходит!

— Да уж, настоящая полоса невезения у неё началась! — подхватила вторая. — А ведь и так девчонке от жизни досталось! Ей уже за тридцать, а мужа всё нету!

— Лет пять назад она почти замуж вышла, долго с мужиком одним жила, но бросил он её, как узнал, что детей у них быть не может! Бедняга так мечтает о ребёнке, но родить ей никакая современная медицина не поможет…

— Она после этого с головой в работу ушла, всю себя чужим малышам посвятила!

— И никогда помочь не отказывается, хотя у самой такая боль в глазах! Из нашего дома все девчонки у неё наблюдаются, любые предписания бесприкословно соблюдают. Одна кукла эта крашенная будто назло всё делала, совсем малыша не берегла!

— Что за кукла? — Шут напряглась, какое-то неприятное чувство стиснуло виски.

— Да Эллинка! В соседнем доме раньше жила, а потом за богатого замуж выскочила и зазвездилась!

Кумушки неприязненно сморщили носы, и одна из них брякнула:

— Уж как Катька завидовала, когда та пузом мужика к стенке припёрла!

Простые слова как удар тока пронзили мозг.

Зависть. Бесконтрольное, разрушительное желание завладеть тем, что принадлежит другому. Боль от осознания собственной беспомощности перед безжалостной и непреклонной судьбой выливается слезами. Они затекают в сознание и начинают разъедать мозг изнутри. Маленькая трещина постепенно превращается в большой разлом, в глубине которого зарождается яйцо обиды на несправедливость мира. Из него и вылупляется Зависть. Она медленно крепнет, неотвратимо набирает силу. А потом хтонический монстр выплывает на поверхность и обрушивается на человека, ломая его, сметая любые доводы разума и раскалывая в щебень моральные принципы.

«Сорок пятая квартира» — мысленно повторила Шут и поднялась с лавочки. Кумушки больше не обращали на неё внимания, занятые обсуждением личной жизни соседей. Из подъезда выпорхнула очаровательная девочка с гитарой за плечом и тут же узнала, что на самом деле не хочет заниматься музыкой, но злые родители заставляют. А вышедший следом подросток в модных дырявых джинсах и вовсе покрутил пальцем у виска, когда сплетницы посочувствовали материальным проблемам семьи, которая не может купить новые вещи.

Прежде чем дверь захлопнулась, Шут проскользнула в подъезд. Он встретил её холодным спёртым воздухом и мерзким дымом, сочащимся из консервной банки с бычками. Две лампочки в грязных плафонах с трудом разгоняли полумрак, их света едва хватало, чтобы разглядеть лестницу и не расшибить нос. Краски и побелка ещё держались на стенах, хотя в нескольких местах трещинки образовывали причудливый узор карты мира, материки на которой готовились осыпаться вниз при любом неосторожном вздохе.

По выщербленным кое-где ступеням Шут поднялась на второй этаж и замерла перед дверью с заветными цифрами четыре и пять. Та выглядела донельзя обычной, чем очень напомнила детективу саму себя: мираж, который люди забудут в тот миг, когда он исчезнет с их глаз.

Тонкий палец потянулся звонку и трижды мягко коснулся глянцевой кнопки.

Довольно долго ничего не происходило, начало казаться, что в квартире никого нет. Но Шут упрямо продолжала стоять на месте, вслушиваясь в едва различимые за толстой стальной преградой звуки. Попытка заглянуть в дверной глазок ни к чему не привела: увеличительное стёклышко было расколото, и изображение рассыпалось беспорядочными цветными искрами. Когда кто угодно давно потерял бы терпение, тихие шаги приблизились к двери, и ключ в замке неторопливо заворочался.

— Ты сегодня рано, Катя.

Тяжёлая створка тихо скрипнула и приоткрылась ровно настолько, чтобы смогла высунуться седая голова со строгим пучком на затылке. Шуту хватило одного беглого взгляда, чтобы понять, что это мать Екатерины, о которой судачили сплетницы. По их словам, она так сильно расхворалась, что не выходила из дома, но пожилая женщина выглядела непозволительно бодро для больной. Она мягко улыбалась, надеясь увидеть на лестничной площадке дочь, но уголки губ быстро опустились, когда её взгляд сфокусировался на детективе.

Женщина дёрнулась и попыталась захлопнуть дверь. Шут оказалась быстрее, поставив ногу между створкой и косяком. Классический ботинок почти не смягчил удар, однако детектив не изменилась в лице. Мать Екатерины неловко пыталась тянуть на себя дверь, будто ей что-то мешало половчее перехватить ручку.

Она молчала, не пыталась кричать и звать на помощь, борьба происходила в абсолютной тишине. Резко дёрнув створку на себя, женщина оступилась, выпустила ручку и начала заваливаться назад.

Шут успела перехватить ускользающее запястье и не позволила ей упасть. Детектив непроизвольно сделала шаг внутрь и дверь за её спиной захлопнулась. Шут огляделась. Она находилась в маленьком коридоре, куда с трудом влезли шкаф, вешалка и обувная полка с банкеткой. Стены приятного светлого оттенка, яркие лампы и большое зеркало безуспешно пытались заставить пространство выглядеть больше, чем оно есть на самом деле.

Всё это Шут отметила мимоходом, потому что услышала тихое детское хныканье, быстро перешедшее в плач. Она перевела взгляд на мать Екатерины и поняла, что звук исходит от невзрачного кулька, который та прижимала к груди. Свёрток из одеяла шевелился и голосил, а держащая его на руках женщина только затравленно смотрела на тонкие пальцы, кандалами стиснувшие её запястье, и даже не пыталась успокоить ребёнка.

— Похоже, я, сама того не ожидая, нашла похищенного младенца, — бесстрастно констатировала Шут.

Её лицо по-прежнему походило на плохо приклеенную маску, невозможно было сказать, гордится ли она тем, что раскрыла дело, чувствует ли облегчение от того, что с малышом всё в порядке, или же радуется тому, что опередила Бориса. Ни тени человеческих эмоций не промелькнуло в грязно-серых глазах. И от этого становилось не по себе, будто вовсе не с человеком разговариваешь.

— Н-нет, — мать Екатерины с трудом нашла в себе силы выдохнуть. — Это мой внук… Т-точнее внучатый племянник…

— Прозвучало почти правдоподобно. Возможно сплетницы у подъезда даже поверили бы. Но мне отведена роль детектива, и я уже определила грех и нашла преступницу.

Шут разжала пальцы, выпуская руку женщины, чтобы та могла успокоить плачущего ребёнка. Мать Екатерины неуклюже отступила на шаг назад и села на низкую банкетку. Она качала попискивающий, елозящий свёрток и затравленно поглядывала на детектива, которая замерла, загородив собой выход из квартиры.

Скрип подъездной двери и поспешные шаги вверх по лестнице эхом отдавались в ушах, заглушая тихое хныканье засыпающего младенца. Шут повернулась лицом к стальной створке, выжидательно уставилась на неё. Ключ в замке повернулся, раздался радостный возглас:

— Мама, я дома!

Екатерина, счастливая и раскрасневшаяся от холода, распахнула дверь. Она взмахнула непрозрачным бумажным пакетом, попыталась сделать шаг в квартиру и едва не налетела на детектива. Та стояла на пороге и молча смотрела на Екатерину снизу вверх. Осознание пришло не сразу, несколько секунд акушерка просто стояла, бессмысленно вглядываясь в заурядное лицо. Но вот она моргнула, узнала детектива и отшатнулась. Пакет выскользнул из рук, с глухим стуком упал на кафельный пол, и из него выкатилась банка сухой детской смеси.

Шут оценивающе прищурилась: преступница, у ног которой валяется сумка с детским питанием; её сообщница с ребёнком на руках; сам младенец, который даже не понимал, сколько проблем доставило его исчезновение; и детектив, раскрывшая преступление — подходящая сцена для кульминации.

— Почти все актёры дурной пьесы в сборе… — протянула задумчиво детектив, словно говорила сама с собой. — И по закону жанра полиция должна появиться… сейчас.

Она толкнула дверь, распахивая её шире, и взглянула вниз, откуда как раз поднимался отряд во главе с Борисом. Взгляды Шута и Бориса встретились, следователь замер. Зелёные глаза широко распахнулись, брови сами собой поползли вверх. Осталось пройти всего одну ступеньку, но ноги отказывались слушаться, как к полу приросли. За спиной следователя столпились полицейские. Они непонимающе шептались, переступая с ноги на ногу, и пытались заглянуть ему через плечо.

Борис заметил, как кривая усмешка исказила лицо Шута, и, обращаясь только к нему, она одними губами произнесла: «Я нашла преступника первой». Никто другой не понял бы, но идеальный следователь не мог не уметь читать по губам. Он дёрнулся, как от удара током, и сделал шаг назад, едва не налетев на полицейских. Они зашептались громче.

Титаническим усилием воли Борис взял себя в руки. Он расправил плечи, одёрнул форменный пиджак и принялся быстро и чётко раздавать указания полицейским. Но мысли были где-то далеко. «Проиграл? — набатом билось в голове Бориса. — Расследование, поиск улик, допрос подозреваемых и свидетелей, анализ показаний, поиск несостыковок — всё это было зря? Никому не известный детектив со странным прозвищем появился и по щелчку пальцев стал лучше меня?»