Саша Тетс – Семь грехов Шута (страница 11)

— Постойте, — Борис поднял открытые ладони и мотнул головой, — но пожарные выходы обычно заперты, как вам удалось пройти?

— На одном из плановых обследований Эллины увидела в окне, куда дворник прячет ключ, — Екатерина позволила себе едва заметную полуулыбку. — Он у них выпивает и, чтобы не потерять ночью ключ, оставляет его в незаметной выемке в стене, которую закрывает камнем. Поэтому план был очевиден с самого начала: открыть чёрный ход, забрать малыша и выйти через него же.

— Допустим, войти в здание было несложно, — вмешалась Шут. — Но что насчёт палаты? Вы ведь не врали, когда говорили, что не знаете код.

— Детектив, а вы прекрасно оцениваете ситуацию и задаёте правильные вопросы, — Екатерина фыркнула. — Я действительно не знала код от палаты, потому что понимала, что меня спросят о нём. Не хотелось выдавать себя, поэтому я воспользовалась дурной привычкой Эллины, которую приметила ещё в перинатальном центре, — акушерка подалась вперёд и поставила локти на стол, уперев в них подбородок. — Дело в том, что Эллина закрывает дверь исключительно ногой. Если створка открывается наружу, то это срабатывает, но если вовнутрь, то она только сильнее её распахивает. Понимаете, к чему я клоню?

— Прозорливо… — протянула Шут, на долю секунды показалось, что в глубине грязно-серых глаз промелькнула тень интереса. — Дело было за малым: заставить Эллину войти в детскую палату, когда Лида отвлечётся, подождать, пока та выйдет, и проскользнуть внутрь, воспользовавшись медлительностью доводчика.

Екатерина молча кивнула. Борис дотошно занёс всё в протокол. По выражению его лица никак не получалось угадать, о чём он думал: на красивые черты то и дело набегала тень, губы сжимались в тонкую полоску, широкие брови грозились сойтись на переносице, но внезапно складывались «домиком». На акушерку он смотрел с плохо скрываемой жалостью, а на Шута — с подозрением и затаённым интересом.

Тяжёлая стальная дверь, которая отделяла несколько допросных от основного коридора, грохнула о косяк и низко возмущённо загудела. Бетонные стены с тонким слоем краски отразили звуки, многократно усилили их и потоком понесли вглубь. Двое мужчин кричали одновременно, сливая слова в единую бессвязную какофонию, приближающуюся к кабинету. Борис обернулся, распознав срывающийся от сбитого дыхания тенор Дениса, и поднялся на ноги, когда голоса остановились перед допросной.

Геннадий Иванович ввалился в крошечное помещение, распространяя вокруг едкий запах пота и дорогого парфюма. Увидев Екатерину, он с рёвом раненого бизона кинулся к столу, но его перехватил один из полицейских. Среагировал он настолько быстро, словно заранее знал, что произойдёт. Рослый крепкий парень стиснул похожую на желе руку и рявкнул: «Ни с места!»

Денис вбежал в комнату, с трудом переводя дух. Он держался за грудь и через силу бормотал невнятные извинения, но вопль Геннадия Ивановича легко перекрыл все прочие звуки:

— Ты! Как ты могла! Я к тебе со всей душой, а ты воткнула мне нож в спину!

— Занятное у вас «хорошее отношение», Геннадий Иванович, — холода в голосе Екатерины хватило бы, чтобы заморозить мировой океан. Она откинулась на спинку стула и высоко вздёрнула подбородок, скрестив руки на груди. — Вы сходу начали со мной фамильярничать, хотя как врач я бы предпочла уважительное отношение. А два года назад вы назвали меня «бракованным товаром» и бросили после нескольких лет отношений.

Мужчина замер. На оплывшем лице явственно читалась натужная работа заржавленных шестерёнок в глубинах памяти. Геннадий Иванович разглядывал акушерку, будто видел впервые в жизни. Но вот в его глазах забрезжило узнавание, брови поползли вверх:

— Катька?

— Узнал-таки? — невесело усмехнулась Екатерина. — Ну и тугодум же ты. Я, конечно, сильно изменилась, но это уже перебор.

— Ты из-за этого на меня злобу затаила?! Из-за этого ты похитила моего ребёнка?! Ты же была ему как вторая мать!

— Дурак ты, Генка. Ой, дурак… И что тебе объяснять? Я могла бы стать единственной матерью этому прелестному ребёнку, от которого родная мать пыталась избавиться, а родной отец болтается непонятно где... Ты ведь знал, что ребёнок не от тебя?

Последнюю фразу Екатерина оборонила будто невзначай, но она произвела эффект ядерной бомбы. Геннадий Иванович резко вскинулся, ударив держащего его полицейского затылком по лицу. Тот отшатнулся, выпустив руку из захвата, сделал шаг назад и прикрыл нос ладонью. Между пальцами быстро проступили алые капли.

Геннадий Иванович попытался оттолкнуть с пути Шута, но та спокойно качнулась на стуле назад, пропуская его мимо, и, пока Борис не успел сориентироваться, мужчина подскочил к Екатерине. Стиснув воротник блузки так, что тонкая ткань затрещала под пальцами, он закричал ей в лицо:

— А ну, повтори, что ты сказала!

— Что слыша-ал, — с насмешкой протянула Екатерина, её губы скривились в нехорошей ухмылке. — Разве не странно, что малыш здоровым родился, с твоей-то паршивой генетикой? Так он просто не твой сын. — она разразилась полубезумным истерическим смехом. — Представляешь, дорогой наследник, о котором ты рассказал уже всему миру и всем деловым партнёрам, на самом деле бастард, нагулянный со стороны! Как планируешь выкручиваться? Скажешь правду? Или будешь делать хорошую мину при плохой игре?

Геннадий Иванович разжал руки, выпуская блузку; лицо покраснело так, словно его макнули в кипяток. Жилка возле виска быстро пульсировала в такт биению сердца.

— Эта стерва! — взревел он и кинулся к двери. — Убью!

— Ни с места! — Борис уже вернул себе контроль над ситуацией. Он перехватил руку Геннадия Ивановича, и заломил её за спину. — Сержант, — это относилось уже к не пострадавшему полицейскому, — проводи рядового наверх, пусть ему скорую вызовут. Ден, пошли, оформим этого за нападение на полицейского и угрозы расправы. Пусть остынет несколько суток и подумает над своими словами и поведением. Детектив, останьтесь, пожалуйста, с Екатериной Андреевной, я скоро подойду.

Служащие следственного комитета быстро покинули помещение, и внутри остались только Екатерина и Шут. Некоторое время они молча разглядывали друг друга, а потом детектив потребовала:

— Отдайте его мне.

— Кого? — Екатерина напряглась и на всякий случай вжалась в стул. — Ребёнка вы уже у меня забрали.

— Меня не интересует ребёнок. Отдайте мне свой грех, Зависть. Он уже должен был вылупиться, раз смог толкнуть на преступление.

— Вы… о чём вообще?

Во взгляд акушерки прокрался неподдельный страх, голос предательски дрогнул. Она хотела встать и отойти подальше от детектива, которая пугала её странными словами, но внезапно поняла, что не может сдвинуться с места. Тело окаменело, будто приросло к жёсткому стулу, а жуткие грязно-серые глаза оказались напротив.

«Он бросил тебя ради неё… Она могла родить ребёнка, а ты — нет… Они радовались, а ты страдала… — чужие мысли тараном ворвались в мозг, виски заломило от боли. — Ты заслуживаешь счастья больше, чем они… Пусть они страдают… Ты достаточно натерпелась…»

Екатерину била крупная дрожь. Слова причиняли физическую боль, выворачивали душу наизнанку. Слеза собралась в уголке глаза, на долю секунды задержалась там и соскользнула вниз. Шут подставила маленький стеклянный бутылёк, в который упала мутная капля. Разбившись о донце, она брызнула на стенки крошечными искрами, в них заплясали неверные отсветы от ламп. Тоненькие червячки сползли вниз и слились в одного. Он поднял один из концов и открыл пасть с несколькими кругами микроскопических бритвенно-острых зубов. Если Зависть присасывался к жертве, оторвать его было почти нереально, Шуту повезло, что он вышел сам.

Детектив закупорила крошечную бутылочку герметичной пробкой, чтобы Зависть не сбежал: второй раз выманить его могло и не получиться. Сосуд отправился во внутренний карман пиджака, Шут надеялась, что не придётся использовать вылупившуюся особь. Она поправила рукава и обратила взгляд на Екатерину.

Акушерка сидела, обхватив голову руками. Боль в висках постепенно проходила, оставляя за собой ощущение абсолютной опустошённости и странной лёгкости. Клочья вязкого зелёного киселя ещё плавали в сознании, но они стремительно таяли, словно туман под утренним солнцем. Екатерина выдохнула, расправила плечи и улыбнулась самой себе.

Когда в допросную вернулся Борис, Екатерина уже полностью осознавала ситуацию и обрела способность мыслить трезво. Она внимательно ознакомилась с бланком допроса, подписала его и спокойно позволила себя увести, оставив Шута и Бориса наедине.

— Как записать вас в рапорт? — следователь недовольно поджал губы, исподлобья глядя на детектива, но честность пересилила. — Вы помогли следствию, мне нужно отметить это в отчёте, но не могу же я написать «Шут».

— Тогда не пишите, — спокойно парировала та. — Не упоминайте меня, скажите начальству, что раскрыли дело самостоятельно. Мне не нужны ни деньги, ни известность, я лишь хотела быть первой. И я смогла обставить «идеального следователя». Интересно, это случайность или всё-таки закономерность?

На тонких губах обозначился намёк на едва различимую усмешку. Шут в открытую играла на нервах Бориса как на домбре: вроде струн всего две, но мелодия каждый раз получается разной.