Саша Сольвейг – Пёс его знает (страница 4)

– Я думала, вы не позвоните, – выдавила она.

– А я думал, вы не ответите. Видите, мы оба ошиблись. Это уже что-то общее.

Софья улыбнулась, и я заметил, что с улыбкой с её лица исчезает болезненное выражение вечной вины. И она становится даже хорошенькой. Ну, почти.

Я слушал вполуха, как она рассказывала про мать: как та не выпускала её из-под опеки, как контролировала каждый шаг. Кивал и вставлял дежурные фразы:

– Сильная женщина, ваша мама. Тяжело быть рядом с такой.

Дочь Топальской смотрела на меня с тем странным вниманием, которое появляется у человека, впервые почувствовавшего, что его понимают.

«Красавчик, – мысленно похвалил я себя, – клиент уже вошёл в нужную фазу. Скоро глупая рыба задёргается на крючке – и подсекай!»

Потом мы гуляли вдоль пруда, и я рассказывал байки про «мою трудную юность». Про больную мать (я почти похоронил её три раза в разных версиях), про предательство «бывшей», про то, как я всё начал с нуля.

Софья слушала, как ребёнок слушает сказку.

И когда я закончил, тихо сказала:

– Я в-вас п-понимаю.

Конечно, понимаешь, подумал я. Ты для этого и создана – понимать. Мы расстались у её дома. На прощание она вдруг неловко поцеловала меня в щёку. И быстро вбежала в подъезд.

Я мгновенно забросал её мессенджер сердечками, поцелуями и милыми влюблёнными человечками. Внутри всё ликовало: есть контакт!

Ночью позвонила Аглая.

– Ну как там наша сиротинушка, клюнула?

– Не просто клюнула, – ответил я. – Сама насадилась на крючок.

– Ты там поосторожнее. У неё – травма. Может, сорваться.

– Не переживай. Я умею общаться с женщинами.

Она фыркнула в трубку:

– Главное, не увлекайся. А то ещё влюбишься!

– Я? В кого? В бледный призрак с заиканием?

– Ты забываешь, – важно сказала она. – Призраки бывают опасными.

Я рассмеялся. Но уже потом, лёжа в темноте, поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствую привычного азарта. Софья меня не возбуждала. К этому я привык: среди моих клиенток попадались… всякие. Но Софья меня тревожила: слишком хрупкая, слишком настоящая. А настоящие люди – худший материал для аферы. Они либо ломаются, либо ломают тебя.

Глава 3

Софья позвонила в воскресенье. Голос был спокойный, почти уверенный. Даже не заикалась.

– Хотите посмотреть, где я живу ещё?

Я усмехнулся:

– Неужели в заколдованном замке?

– На даче. Мамин дом.

«Мамин дом» оказался небольшой постройкой в лесу под Истрой. Кованые ворота, дорожка из гранита, внутри – мрамор, картины, позолота. Тот же стиль, что и в московской квартире: старомодный шик из 90-х. Странно, но среди этих позолоченных столиков, резных горок, фарфоровых статуэток и тяжёлых бархатных портьер Софья чувствовала себя, как рыба в воде. Знакомые с детства предметы не казались ей устаревшими или нелепыми. Они были частью привычной обстановки, на которую не обращаешь внимания, и даже не задумываешься, сколько это стоит: сто рублей или пару миллионов.

– Ну как вам, нравится? – спросила она с интонацией ребёнка, который хвастается любимой игрушкой.

– Будто в сказку попал!

Глядя на всю эту кричащую роскошь, я думал: Стас, это твой билет. Последний шанс уехать в бизнес-классе из нищеты.

Я давно чувствовал: моё время уходит.

Когда в свои слегка за тридцать ты выглядишь на двадцать пять – ты ещё товар. Когда в твои почти сорок тебя видят при безжалостном утреннем свете, становишься уценкой.

Недавно одна из последних клиенток – бойкая вдова с губами, похожими на два пельменя, в ответ на небрежную просьбу одолжить тысяч двести (разумеется, безвозвратно), лишь ухмыльнулась:

– Мой хороший, для мальчика по вызову ты уже слишком старый.

Конечно, я обратил это в шутку, но внутри всё горело от обиды: будто с размаху мне отвесили оплеуху.

С каждым годом становилось всё труднее держать форму, скрывать усталость, изображать страсть по графику. А главное – в постели стали случаться осечки. Те самые, о которых мужчины предпочитают не говорить, а женщины запоминают навсегда.

Приходилось нести – хах! – производственные расходы. Вкладывать сотни тысяч в свою внешность и вести войну с беспощадным временем. Выиграть её невозможно. Это я уже понял, наблюдая, как через пару-тройку месяцев после очередной супердорогой процедуры прорезаются новые морщины и ползут брыли.

– Понял теперь, как живётся женщинам? – ехидно спрашивала меня Аглая, с которой мы ходили к одному и тому же распиаренному косметологу. Как и ещё пол-Москвы.

Как будто кто-то спорил. Нет, я прекрасно понимал, какой смертельный ужас испытывают все эти модели, актрисы и светские львицы, глядя в беспощадное зеркало.

Красота – это товар. А возраст – срок годности на его упаковке. Никто не захочет есть ссохшуюся от старости конфету, заплесневелую клубнику или сгнившее мясо. Поэтому вся эта публика прикладывала нечеловеческие усилия и спускала огромные суммы на косметологов, стилистов, массажистов и пластических хирургов за возможность как можно дольше пользоваться спросом на рынке.

Получалось так себе. Потому что никакие операции и препараты не помогут выглядеть в пятьдесят на тридцать, а сорок – на восемнадцать. Ты можешь бесконечно убеждать в этом себя, красоваться после очередной подтяжки под объективами журналистов и принимать лицемерные комплименты друзей. И даже казаться моложе своего возраста. Но стоит рядом с тобой появиться двадцатилетней девушке или парню – и ты обречён. Все обвислости, морщины и складки тут же проявятся и задвинут тебя глубоко в тень. На задний план.

Поэтому Софья стала для меня не просто целью, она была возможностью запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда. Билетом в богатую жизнь.

Не капризные старухи с пожёванными телами, не их жалкие подачки, не вечные отели с запахом чужих духов. А дом. Машины. Счёт в банке, где цифры не ограничиваются шестью нулями.

Я смотрел, как дочь Топальской ходит по гостиной босая, и ловил себя на мысли, что она начинает мне нравиться.

Не как женщина. Как спасение.

– Здесь всё осталось, как при жизни мамы, – сказала Софья. – Я ничего не трогала. Даже платье в спальне висит.

– Странно жить среди вещей мёртвого человека, – осторожно заметил я.

– А вы разве не живёте среди мёртвых чувств? Все эти люди вокруг… они же притворяются! Думаете, все реально вас любят? – неожиданно спросила она с вызовом.

Я рассмеялся: вот тебе и тихоня.

– Сонечка, я не биткоин, чтобы всем нравиться! Да и плевать мне на них. Главное, чтобы с теми, кто мне нравится, всё было взаимно. Вот вы мне очень нравитесь! А я вам?

Софья замерла, глядя на меня серьёзными глазами. И после паузы, во время которой я чуть не умер от нетерпения, тихо произнесла:

– Да.

Облегчённо вздохнув, я улыбнулся и уверенным жестом привлёк её к себе.

– Слушай, – сказал я, когда мы лежали, обнявшись, на широченной кровати Топальской (страшно даже подумать, что Регина вытворяла здесь во времена своей молодости), – ты ведь можешь отсюда уехать хоть завтра. Куда угодно.

– А зачем?

– Чтобы жить жизнь.

– А если я не могу без этих стен? – спросила она. – Они – всё, что у меня осталось.

Я аккуратно взял бокал из её рук и поставил на прикроватный столик – такой же вычурный и безвкусный, как всё оставшееся от Регины.

– Тогда пусть в них хоть будет с кем говорить.

Она молча прижалась ко моему плечу. И я понял, что план сработает быстрее, чем ожидалось.

Вечером, оставив Софью на даче, я возвращался в город. Кабрик бойко летел по Новой Риге, а я смотрел на огни трассы и чувствовал странное – смесь азарта и страха. Мессенджер пискнул сообщением от Аглаи:

«Ну что, богатая дурочка уже размякла? Ну и как она в постели? Огонь?»