Саша Сольвейг – Пёс его знает (страница 3)

Софья жила в одной из тех квартир, где воздух пахнет старым паркетом, советским шиком и деньгами, о которых владелица понятия не имеет.

Телефон отозвался неуверенным женским голосом:

– Да?

– Это Стас, – произнёс я тем бархатным тоном, который чуть не довёл до развода одну столичную чиновницу.

– А… да, заходите.

Подъезд высотки на Котельнической встретил меня запахом старой штукатурки, паркетной мастики и сырости. Былое великолепие ещё угадывалось в яркой мозаике, в мраморе стен, в лепнине под расписным потолком, в массивных дверях с медными ручками. Но мрамор был в трещинах, лепнина кое-где осыпалась, ступени лестниц стёрлись от старости, а дешёвый новый лифт гудел и посвистывал.

Когда-то здесь жили звёзды и партийная элита. Теперь среди гранитных стен и мраморных лестниц сновали какие-то странные люди: блогеры с телефонами, туристы с гидами и просто любопытные приходили поглазеть на «икону сталинского ампира». К счастью, в главный корпус, где жила Софья, их не пускали.

– Вы к кому? – настороженно квакнула пожилая консьержка.

– К Софье Топальской, – с достоинством ответил я и назвал номер квартиры.

На меня уставилась пара любопытных птичьих глаз: неужели эта замухрышка с двенадцатого этажа отхватила такого парня? – читалось на лице консьержки.

Она намётанным взглядом окинула меня с ног до головы и выставила оценку: судя по насупленным бровям, не самую приятную. Старая курица уже открыла рот, чтобы потребовать у меня объяснений, но в этот момент в подъезд с шумом ввалилась разношёрстная толпа.

– Итак, друзья, – засуетилась бодрая тётка в бейсболке. – Начинаем нашу экскурсию: «Легендарные жильцы дома на Котельнической».

Консьержка тут же переключилась с меня на незваных гостей.

– Здесь экскурсии запрещены! Все на выход! – надрывалась она, с отвращением глядя на пришельцев. – Заберите детей с лестницы! Женщина, не трясите ручку, это служебное помещение! Выходим!

Я со скучающим видом прошёл мимо. Всё это пошлое паломничество по руинам прошлого, которое вдруг стало модным на волне советской ностальгии, раздражало.

Знаменитая сталинка была больше памятником эпохи, чем элитным жильём. В современной Москве можно найти недвижимость классом повыше – в клубном доме или в одной из башен Сити, где я снимал апартаменты. Но в высотке на Котельнической набережной даже сквозь облупившуюся краску и трещины в мраморе ощущалось величие, которое не вытравить ни временем, ни посуточными арендаторами, ни экскурсоводами.

Для меня этот дом всё равно оставался мечтой – той самой, с глянцевой старой открытки, на которую я смотрел в детстве, замерев от восхищения. И гадая, каково это – жить под шпилем, где горит звезда.

И теперь я шёл туда.

Как человек, которому, наконец, распахнули двери.

Выйдя из лифта, я мысленно повторил мантру Аглаи: не дави, не лезь с комплиментами, дай ей поверить, что ты не ради денег. Ну да, конечно. Ради высокой духовной связи и трепета души.

Дверь открыла Софья – бледная, в бесформенной свитере и джинсах, с кое-как собранными узлом на затылке волосами. Конечно, она не была красавицей, но и называть её уродиной со стороны Аглаи было слишком жестоко. Она просто была из тех женщин, на которых жалко смотреть. А жалость – мой любимый инструмент.

– Здравствуйте, – тихо сказала она, разглядывая букет кремовых роз, который я сунул ей чуть ли не в лицо.

– Привет. Хоть вы и отказались от ужина в чудном ресторанчике, это всё равно – вам!

Софья растерянно смотрела на бледные бутоны, в лепестках которых дрожали капли росы.

– Н-не люблю рестораны.

– И я не люблю пафос. Поэтому предлагаю начать с чая. Или чего-нибудь покрепче, – обольстительно улыбнулся я, протягивая ей бутылку коллекционного вина.

Она посторонилась и я прошёл внутрь, оглядывая квартиру.

Ремонт был явно мамин: бархат, позолота, зеркала, белый рояль в углу комнаты и куча фотографий, где сияющая Регина Топальская позировала на переднем плане. Софья на снимках скромно стояла в сторонке, как бледная тень звезды.

– Вы здесь одна? – спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

– Да. После мамы никого не осталось.

Идеально, подумал я, усаживаясь за стол и глядя, как она чуть дрожащей рукой раставляет бокалы.

– Вы очень её любили? – спросил участливо.

– Маму? Конечно. Но она… жила для сцены.

И снова я заметил, что как только речь заходила о матери, Софьино заикание куда-то чудесным образом пропадало. Это было понятно. Хоть звезда и любила покрасоваться на публике, но властная и вздорная Регина отчаянно любила своего чахлого, болезненного детёныша. И никому не давала в обиду. С ней Софья чувствовала себя спокойно и защищённо. Не то, что сейчас, когда оказалась с миром один на один: жалкая, потерянная, одинокая. Я покосился на многочисленные фотографии, с которых надменно улыбалась Регина.

«Что ж ты, жаба старая, – подумал я, – не подготовила своего единственного ребенка к взрослой жизни – без тебя?»

И пожалел, что мы с Аглаей выбрали именно Софью. Ну, почти.

– Сцена – жестокая штука, – вздохнул я с печалью, за которую мои любовницы были готовы отваливать миллионы. – Но знаете, иногда чужая тень лучше, чем полная пустота.

Софья посмотрела на меня с удивлением, которое сменилось робким интересом. И я понял: лёд тронулся. Дальше – дело техники.

Вино было французское, но открыть его предлагалось штопором из «Ашана» – несовместимые миры, как ослепительная красавица-мать и жалкая болезненная дочка. Я сделал глоток и восхищённо уставился в угол комнаты, где белел глянцевым боком концертный рояль.

– Какой роскошный инструмент! Вы играете?

– Нет. Это мамин.

– Вам сейчас непросто жить здесь, где всё напоминает о ней, – сказал я с лицемерным состраданием.

Но Софья приняла его за чистую монету. И благодарно посмотрела на меня. Ободрённый вниманием, я продолжал:

– Знаете… Вы не похожи на тех, кто ходит к психологам.

– А вы?

– Хожу туда, чтобы убедиться, что со мной всё нормально, – хмыкнул я. – Иногда полезно послушать, как тебе за деньги объясняют очевидные вещи.

Она рассмеялась.

Мы сидели ещё с полчаса, я нёс всякую чепуху, чтобы дать ей расслабиться и почувствовать себя интересной собеседницей. Потом таинственно замолчал, глядя куда-то вдаль. И Софья тут же клюнула на уловку.

– О чём вы думаете? – спросила она, как и предполагалось.

– О том, что у вас из окна виден весь город. А вы всё время смотрите в пол.

Она покраснела, будто я застал её за чем-то неприличным.

– Нн-не люблю М-москву…

– А кто любит? Просто мы все делаем вид, что да.

Я легонько коснулся тонкой кисти, безвольно лежащей на столе. Она не отдёрнула руку.

«Супер, – подумал я. – Рыбка клюнула».

На обратном пути я улыбался. Наследница Топальской не из тех, кого можно брать нахрапом, но и долго сопротивляться тоже не будет. Она будто замороженная: немного тепла, и лёд треснет.

Пока всё шло по плану. Даже скучно.

Я включил радио, где кто-то пел про «настоящую любовь», и от души рассмеялся. Настоящая любовь – это когда на карте лямов двадцать и крутая тачка в гараже. Всё остальное – сказки для лохов.

Она позвонила через три дня.

– Это С-софья.

– Я вас сразу узнал.

Хотя её номер просто высветился на экране смартфона.

– Вы… н-не заняты?

– Для вас я всегда свободен, – сказал я с той доверительной интонацией, которая беспроигрышно действовала на женщин даже на расстоянии.

Через час мы уже сидели в маленьком кафе на Патриках – не пафосном, но с претензией. Софья нервно ковыряла ложкой пенку на капучино, а я разглядывал её руки – тонкие, бледные, с прозрачными ногтями. Вряд ли они удержат многомиллионное наследство.