Саша Шу – Я – гейша (страница 5)

Я стояла притихшая, запоминая весь этот распорядок: раньше мне не приходилось менять каждый день бельё, носки, или ночную рубашку. Вся моя одежда в деревне сменялась по мере загрязнения, что обычно занимало у нее несколько недель, а носки я носила до того момента, когда из-за дыр их уже не было смысле носить дальше. Что касается системы наказаний, то у моей вечно полупьяной матери Катычи все подзатыльники и пощечины были случайными и бессистемными, отчего я никогда не могла быть уверена, что не получу очередную порцию колотушек просто под плохое настроение. Глядя на серое лицо Валентины Сергеевны я понимала, что хотя она и говорит ровным спокойным голосом, её виды наказаний могли быть страшнее и гораздо изощрённее тех, к которым я привыкла.

– Ты всё поняла, Аюм? – высоким надрывным голосом подытожила она, словно хотела вбить мне эти правила в мозги.

– Да, Валентина Сергеевна, – тихо ответила я, уперев свой взгляд в деревянно-глянцевый, как обожжённый леденец, пол.

– Хорошо. Очень хорошо, – сладострастно повторила нянечка, и повела меня дальше знакомить с новым домом. – Вот здесь у нас находится туалетная комната, – распахнула она маленькую, обитую обоями дверцу, и я очутилась в сверкающей плиткой ванной, где в одном углу стояла белоснежная огромная ванна на ножках, а в другом – переливался снежным боком унитаз. – Ты умеешь пользоваться унитазом? – задала мне Валентина Сергеевна справедливый вопрос, и я, испуганно глядя на неё снизу вверх, пролепетала одеревеневшими губами:

– Нет…

– Ну что же, этого стоило ожидать, – явно не в первый раз столкнулась с подобной ситуацией нянечка, и удовлетворённо продолжила, словно только и ждала этого момента. – Итак, здесь всё просто: сначала мы высоко-высоко задираем свою юбочку, – и к моему изумлению, встав перед унитазом, она стала поднимать подол своего платья, пока я не разглядела её исподнее, перетянутое резинкой дешёвых колгот. – Потом мы стягиваем с себя трусики, – и Валентина Сергеевна спустила вниз свои хлопковые объемные трусы, продемонстрировав мне застиранную серую ластовицу и неравномерно заросший клочками волос с проседью лобок. И пока я молча продолжала смотреть на её жалкий взъерошенный куст, она, взгромоздившись своими увесистыми дряблыми ягодицами на деревянный полированный ободок, с явным наслаждением помочилась в крошечный детский унитаз, прикрыв глаза и тяжело дыша. – Вот так, – через несколько минут закончила она своё обучение, мутным взглядом уставившись на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такая. – Теперь открываем маленький кранчик, – и тут я увидела небольшой рычаг в стене, – совсем несильно, чтобы напор воды был небольшим, и смываем всю гадость, – Валентина Сергеевна даже привстала, чтобы я смогла разглядеть хрустальную журчащую струйку у неё между ног. – Затем берём и отрываем кусочек туалетной бумажки от рулона, – протянула свою всю в артритных узлах руку к латунному штырьку, – и аккуратно вытираем оставшиеся капельки, – и её ладонь уткнулась в норку между её разомкнутыми ляжками, а из полуоткрывшегося рыбьего рта вырвался последний тихий, с пристаныванием, вздох. Легкая судорога коротким замыканием передёрнула порозовевшее лицо нянечки, после чего смятая бумажка с тёмно-жёлтыми пятнышками полетела в унитаз. – Ну вот, – удовлетворенно произнесла Валентина Сергеевна, дёргая за гладкую латунную грушу на конце цепочки, – а теперь смываем, вот так!

– То же самое мы делаем, если хотим кака, – неожиданно стыдливо обозначила нянечка поход в туалет по большой нужде. – Так же задираем платьишко, снимаем трусики, – и я уже мысленно представила, как Валентина Сергеевна начнёт мне показывать весь процесс с самого начала, но на этот раз она ограничилась устным рассказом. – Делаем всё то же самое, только в конце очень-очень тщательно моем попку. Грязные попки будут наказаны, договорились? – произнесла она в предвкушении грядущих наказаний. – А теперь самое главное: в течение дня сидеть на кроватках строго воспрещается! Можно сидеть на стульчиках, в креслах или стоять! – назидательно закончила нянечка моё первое знакомство с новым домом. – Ты можешь пока переодеться в обычное платье. Душ принимают только вечером перед сном, я сама тебя вымою сегодня в первый раз, чтобы показать, как здесь всё работает, – на прощание дала мне указания Валентина Сергеевна перед тем, как закрыть за собой дверь, повернув в ней два раза ключ в замке.

Оставшись одна в сумеречной комнате, я подошла к высокому стрельчатому витражному окну и нашла в нём маленький кусочек бесцветной стеклянной мозаики, чтобы посмотреть на неизменённый чужим цветом мир. За окном сгущалось молоко сумерек, садовники закончили свою работу, и деревья с кустарниками чернели тёмными неясными кляксами в унылом осеннем саду. Тогда я попробовала посмотреть на улицу через жёлтый кусочек витража, и мир вдруг охватила ядерная катастрофа. Через красный всё вдруг запылало пожарами, а зелёный погрузил парк на дно океана. Перепробовав все цвета, я пришла к заключению, что прозрачное стекло если и не украшает действительность, то хотя бы не делает её более зловещей.

Помня о неминуемом наказании и боясь лишний раз дотронуться до чего бы то ни было в этой чудовищно-огромной спальне, я дошла до гигантского гардероба и с усилием отворила массивную дверь, где сняла с вешалки серое платье, взяла с полки трусики, маечку и белоснежные гольфы. Всё еще опасаясь садиться на покрывало, я осторожно сняла с себя всю свою одежду, и, не зная куда её положить, после недолгих размышлений скомкала и засунула её под свою кровать. Затем я надела простое хлопковое белье, ещё пахнущее паром и утюгом, натянула до колен гольфы и нырнула в горловину оказавшегося необыкновенно лёгким и мягким на ощупь платья. Заметив сбоку от шкафа поблескивающее бронзовой рамкой зеркало в полный рост, я заглянула в него и увидела в нём маленькую незнакомую девочку в ладно сидящем на ней платьице чуть выше колен с глухим воротом, из-под подола которого торчали две тоненькие белые ножки-березки. Вспомнив об обуви, я вернулась к шкафу, чтобы достать из его недр мягкие чёрные туфельки, надев которые я почувствовала, что они были сшиты словно специально под мою тонкую узкую ступню. Белоснежная кожа на лице белела фарфоровой чашечкой, а тёмно-синие глаза сияли ещё больше двумя драгоценными камнями на её фоне. Чёрные эбеновые волосы распадались на проборе на два воронова крыла и свободно падали ниже лопаток.

В двери раздался характерный щелчок, и она распахнулась, чтобы впустить в чрево комнаты ещё одну зачарованную принцессу: белокурая и румяная, она невесомым ангелочком вплыла внутрь, а за ней тяжёлой чеканящей походкой проследовала Валентина Сергеевна, повторив ей примерно тот же самый монолог, что и мне. Я тихо и неподвижно стояла у своей кровати, и из долетающих обрывков разговора могла услышать, что девочку звали Софи, а судя по тому, что в туалетной комнате они с нянечкой были всего пару секунд, я сделала вывод, что новая воспитанница отлично умела пользоваться всеми благами цивилизации, включая биде. Дверь в очередной раз закрылась, оставив нас вдвоём с Софи, после чего она, явно более бойкая и смелая, сразу же подошла ко мне и, протягивая свою маленькую тонкую ручку, спросила:

– А у тебя какой браслет? – продемонстрировав мне яркий зелёный камушек на чёрном кожаном ремешке.

– У меня алмазный, – показала я ей свой. – А у тебя изумрудный?

– Да, изумрудный лучше, – заносчиво сказала Софи, и зачем-то, сама противореча себе, добавила: – Подумаешь, через неделю у меня уже будет алмазный! – и, отвернувшись от меня, пошла рыться в своём новом гардеробе. В отличие от меня угроза наказания её, видимо, не очень волновала, потому что, натянув на себя новую одежду, идентичную моей, она просто плюхнулась на свою кровать с ногами, безвозвратно смяв шёлковое цветочное покрывало.

Время в тот первый день в пансионе текло неравномерно тягуче, как наш башкирский мёд, и я не знаю, сколько на самом деле пересыпалось золотых монеток, отмеряющих минуты в часы, но с определённой периодичностью ключи в замке начинали мелодично позвякивать, как в игровом автомате, впуская внутрь ещё одного ребёнка, пока комната не наполнилась ими, как стеклянная банка разноцветными шариками. Каждый раз, услышав звук, Софи быстро вскакивала с кровати и подходила к окну, застывая там безмолвной куклой, пока наша надзирательница размещала очередную соседку. И когда ночь опрокинула чернила на грустный сад за окном, нас стало пятеро: я, ангелоподобная Софи, смуглоскулая шоколадно-медовая Руни с жемчужинкой на тонко вырезанном Создателем запястье, Маниджа с алмазом и бархатными густыми ресницами и худенькая узкобёдрая Карима с раскосыми стрелами зелёных глаз и пунцовыми вишенками сочных детских губ. Впустив в нашу обитую шёлком и цветами клетку последнюю птичку и в очередной раз ей всё рассказав, Валентина Сергеевна объявила:

– Через полчаса я вернусь за вами, чтобы отвести вас на ужин, к этому моменту все должны быть уже готовы и одеты, – и затворила за собой дверь.

Карима, к которой более других была обращена эта речь, молча, не обращая ни на кого внимания, прошла к нашему гардеробу, открыла его, блеснув изумрудом на запястье, и так же безмолвно прошла с вещами в туалетную комнату, чтобы выйти оттуда уже белогольфой школьницей с аккуратным каре до плеч.