Саша Шу – Я – гейша (страница 7)

– Ты сегодня нарушила правила, Аюм, – прозвенела она, зачитывая мне приговор перед казнью, – и ты должна быть наказана. Подойди ко мне, – приказала нянечка. – Вставай на колени, да, так, прямо передо мной, – поправляла она меня, пока мои колени не начали ныть от жёсткого холодного камня, а мой взгляд не упёрся в низко свисающие под коричневой тканью плоские, как пухлые блины, груди.

Их набухшие соски тяжёлыми каплями нависали над животом, напомнив мне Галькино молочное козье вымя, и у меня снова заныл едва заметный шрамик на виске.

– А теперь повторяй за мной, – произнесла она ставшим вдруг глухим голосом, и я скорее услышала гулкий и тугой удар чего-то толстого и тяжёлого на своих ягодицах: словно меня ударили полой трубой. – Я. Больше. Никогда. Не нарушу. Правила, – с придыханием и по словам больше простонала она, чем произнесла свою мантру, и прежде, чем я успела повторить её за ней, новый оглушающий удар обрушился на меня. – Повторяй! – сквозь пелену боли услышала я голос над собой, и, задыхаясь от кислого запаха её ритмично пульсирующего рядом со мной тела, прошептала:

– Я больше никогда…

– Громче! – хрипло прорычала нянечка, и мои ягодицы уже загорелись от пылающего факела, в очередной раз полоснувшего по ним.

– Я больше никогда не нарушу правила! – закричала я в ответ.

– Кто была плохой девочкой? – удивлённо бормотала Валентина Сергеевна, тяжело дыша и откинувшись на спинку стула.

Мне показалось, что прошла целая вечность, пока мне разрешили встать с колен, и первое, на что натолкнулся мой взгляд, были снова проступающие сливы сосков, натягивающие жалкую ткань, словно пытающиеся прорваться сквозь неё. Я скользнула глазами вверх по осунувшейся морщинистой шее и уткнулась опять в непонимающий и ничего не помнящий взор, как будто воспитательница не переставала удивляться, как она оказалась в этом незнакомом мире.

Валентина Сергеевна провернула золотой ключик в двери, заперев в маленькой комнате нашу тайну, и теперь мне показалось, что пока мы шли к выходу, из-за каждой двери я слышала шёпот, стоны и приглушённые крики.

Когда мы вернулись в спальню, все пятеро стояли, каждая у своей кровати, как будто нас не было всего несколько секунд, и заметно подобревшая Валентина Сергеевна смягчившимся голосом рассказывала нам, как правильно снимать покрывало с кроваток и куда его складывать. Когда она наткнулась на скомканную под моей постелью одежду, я с ужасом подумала, что мы снова сейчас вернёмся в страшную комнату, но нянечка лишь устало повторила:

– Девочки, всю грязную одежду вы должны будете складывать в специальную корзину для белья, или будете наказаны, хорошо? – выдавила она из себя странное подобие улыбки, и я с облечением искренне улыбнулась в ответ. – А теперь встаньте в очередь у двери в ванную, и я покажу вам сегодня, как вы должны правильно мыться, – торжественно произнесла она, заходя первой в дверь, и я почувствовала, как детская стая, как волна прибоя, вытолкнула меня вперёд перед собой.

Валентина Сергеевна стояла у огромной ванной, в каких я до этого никогда не мылась, и настраивала напор воды в душе. Я разделась по её указанию, аккуратно сложив свои вещи на изящную деревянную скамеечку, и, бросив беглый взгляд на своё отражение в большом, во всю стену, зеркале, с удивлением обнаружила, что кожа на попке у меня по-прежнему молочно-белая, а ягодицы не распухли до слоновьих размеров. Тогда я впервые убедилась, то в пансионе мадам Гэллы виртуозно владели всеми инструментами для наказаний: можно было делать всё что угодно, до тех пор, пока не нарушалась внешняя упаковка, или, как было принято здесь выражаться «ne briser le sceau» (фр. «не ломать пломбу» – прим. автора).

Я перешагнула через край высокой ванны, и нянечка направила на меня божественно-тёплую мягкую струю, словно обволакивающую моё маленькое худенькое тело шёлковой легчайшей шалью, и я поразилась, как один и тот же человек может причинять такую жестокую боль и одновременно быть таким деликатным и нежным. Затем Валентина Сергеевна взяла в руки жёлтый пухлый шарик и налила на него несколько капель молочной жидкости из стоявшей рядом стеклянной бутылочки с каким-то написанным на ней от руки названием. Неслышанный мной до этого волшебный запах просочился в ванную комнату, пропитав собой всё вокруг, как сироп пропитывает пористый бисквит.

– Нравится? – с удовольствием спросила она. – Это инжир. Теперь это твой аромат, – словно присваивая мне новую сущность, заключила воспитательница.

Она сжала в руках натуральную морскую губку, из которой начала сочиться дурманящая молочная пенка, и очень аккуратно, промакивая каждый сантиметр моей кожи, начала натирать меня душистой мочалкой. На тот момент я ещё не знала второе главное правило нашего пансиона: никаких голых рук. Воспитанниц строго запрещалось трогать просто руками. Нас могли бить острыми указками, хлестать искусными хлыстами, ощупывать резиновыми перчатками и натирать шёлковыми драгоценными полотенцами, но ни одна живая душа под страхом смерти не смела дотронуться до нас своими живыми трепещущими пальцами, потому что это мог делать только один человек в нашей жизни, и только когда мы вырастем и созреем, как плоды священного дерева. Или Гэлла Борисовна, которая проводила ежемесячный осмотр своих экзотических бутончиков.

Протирая меня как драгоценную вазу эпохи Мин самой мягкой губкой, которая когда-либо прикасалась к моей привыкшей ко всему коже, Валентина Сергеевна вся сосредоточилась на этом тайном ритуале, бережно обводя крошечные царапинки и с почти рабским почтением прикасаясь к моим тонким ножкам с острыми коленками.

– А теперь вымоем волосы.

Жалкой Валентине Сергеевне наш первый день в пансионе запомнился, наверняка, даже больше, чем нам, потому что всё остальное время она могла только рассматривать нас издалека. И наказывать. Чем она и пользовалась при каждой нашей глупейшей провинности.

– Теперь ты будешь мыться сама, – с грустью добавила надзирательница, оборачивая меня роскошным пушистым полотенцем. – Но я буду проверять, как чисто ты вымылась, – не забыла добавить она о неминуемом наказании в случае проступка.

Чистые и душистые, как куколки в своих мягких коконах, мы лежали ночью в своих кроватках, и слушали Софи, которая рассказывала всем о том, что её родители – албанские короли, которые вынуждены были бежать из своей страны давным-давно, когда власть захватили их враги.

– Я просто поживу здесь несколько дней, – уверенно звенела она в темноте своим голоском. – А потом мой папа вернётся и заберёт меня, вот увидите!

Я молча смотрела в тёмный высокий потолок, по которому для меня рассыпались звёзды, и тут вдруг почувствовала, как тёплое сильное тельце скользнуло ко мне под бок, укрывшись моим одеялом, и повернув лицо разглядела два волшебных зелёных глаза.

– Не слушай эту дуру, – зашептали мне в ухо жаркие вишнёвые губы Каримы. – Никакая она не принцесса. Она побиралась на вокзале, когда её нашли, – и сразу же перешла к делу. – Я открою тебе тайну. Ты ведь будешь хранить мой секрет?

Я утвердительно кивнула:

– Иван Иванович обещал мне, что сделает меня настоящей принцессой, понимаешь? Очень скоро, когда я немного подрасту. Надо только хорошо учиться и делать всё, как они скажут.

И в тот момент, держа в своей ладошке тонкие пальцы своей новой подруги, я горько заплакала. Горячие ключи пробивались из моих глаз, и я оплакивала свою вечно пьяную мать Катычу, растворившуюся надо мной в звёздном небе Венеру, отдавшего меня чужим людям Рафаэля и Мадину с такими синими холодными глазами.

Глава 4

Следующим утром нас разбудил мелодичный перезвон колокольчиков, двери отворились, Валентина Сергеевна прошла в нашу готическую спальню и раздвинула тяжёлые шторы по сторонам, впустив в комнату такое же хмурое и почти ничем не отличающееся от ночи московское утро. Мы все, как послушное стадо козочек с разноцветными браслетами, выстроились в очередь в ванную, чтобы почистить зубы и привести себя в порядок, и наша детская стайка стала понемногу оттаивать и оживать после вчерашнего. И пока очередной ангелок погружался в звенящий светом зал ванной комнаты, оставшиеся девочки переговаривались и смеялись за дверью. Первой пошла приводить себя в порядок Маниджа, и Карима громко спросила возглавлявшую нашу стаю Софи:

– Софи, тебе, наверное, в твоём дворце жопку слуги вытирали? И зубки чистили золотой щёточкой? Может, попросишь Валентину Сергеевну? Ей понравится! – и все мы четверо прыснули от смеха, переливаясь серебряными бубенчиками в этой угрюмой торжественной комнате.

И хотя нам был всего по десять лет, мы уже прекрасно поняли правила игры и начали применять их в деле. Молодые и голодные, как брошенные своей стаей волчата, мы почувствовали запах охоты, и задорно покусывали друг друга в предвкушении новой крови. Уже тогда нам всем стало ясно, что кто первый подставит другого в этой крошечной злобной стайке, тот и окажется на вершине пищевой цепочки.

– Я никогда не ходила с грязной жопой! – гордо ответила Софи, зажав свой прелестный идеальный носик розовыми пальчиками. – А вот от тебя воняет, буэ, отойди от меня! – ткнула она пальцем в Кариму, и робкая Руни тоже демонстративно отвернулась в сторону, изображая жестами, что её сейчас вырвет.