Саша Шу – Я – гейша (страница 6)

Ровно через полчаса мы уже все следовали друг за дружкой по мягко освещённым коридорам и ведущим куда-то вниз лестницам за нашей нянечкой, пока нас не впустили в обклеенную белой молочной плиткой столовую с дешёвыми металлическими столами и деревянными скамейками. В помещении, кроме нас, были ещё стайки детей, которых я уже видела до этого: три группы по пять девочек, не считая нас, и, чуть поодаль, большой круглый стол, за которым сидело чуть больше десяти уже взрослых девушек. Все они были так же, как и мы, одеты в серую униформу, которая совсем не скрывала, а ещё больше подчёркивала их идеальные пропорции маленьких греческих богинь. Они, как одна, сидели с прямыми спинами, выложив свои изящные кисти на стол, все с длинными, убранными в узел на затылке волосами, но такими разными прекрасными чистыми лицами, которые словно освещали своим сиянием эту заурядную комнату. Среди всей компании выделялась одна девушка с яркими восточными чертами тонкого смуглого лица, но с очень грузной тяжёлой фигурой, растекающейся по стулу громоздкими рыхлыми бёдрами, обтянутыми всё той же неизменной тонкой шерстяной тканью. Их компания аккуратно и бесшумно что-то ела из простых белых тарелок, неспешно поднося ложки к изящным излучинам своих прелестных, как ночные бабочки, ротиков. И у каждой на круглой косточке запястья переливался маленький драгоценный камушек.

– Девочки, вы будете сидеть здесь, – провела нас Валентина Сергеевна к обитому железом, как в моей школьной столовой, столику, на котором уже были расставлены пять приборов. – Каждая из вас должна выбрать место, которое нельзя будет больше менять, – выдала она нам очередную порцию правил пансиона.

После того, как мы расселись, причём напротив меня оказалась Карима, а по правую руку – Софи, около стола бесшумно и внезапно возникла тёмная тень местной обслуги, и в стоящие перед нами глубокие тарелки налили по половнику какой-то жидкости.

– Берём большие ложечки справа от вас в руку, – тут же скомандовала Валентина Сергеевна, тыча кончиком непонятно откуда взявшейся у неё тонкой указки в ближайшую к ней ложку, – зачерпываем чуть-чуть, да, как Софи, умница, пол-ложечки, – комментировала она наши движения, – и оправляем в ротик. Беззвучно! Не прихлёбываем! – вдруг закричала она на кривляющуюся Руни, которая, чтобы рассмешить компанию, громко причмокнула, и, быстро подойдя к ней, со всей силы ударила её указкой прямо по губам, от чего девочка громко вскрикнула, зажав губы ладонью, и я увидела, как на глазах у неё от боли навернулись слёзы.

– Все, кто балуются за столом, будут наказаны, договорились? – спокойным монотонным голосом продолжила нянечка, вытирая пальцы от размазанного по ним супа бумажной салфеткой. – А ты, Руни, встань, пожалуйста, и стой, пока все не доедят.

После этого наглядного примера весь наш стол уставился к себе в тарелки, стараясь не смотреть на стоявшую рядом девочку и зачерпывать ложкой как можно меньше белёсой жижи, осторожно донося её до рта. И хотя вся моя жизнь до этого не изобиловала разнообразной едой, даже я с трудом заставляла себя проглатывать это безвкусное, как варёный клейстер, пойло. С другой стороны, это очень способствовало развитию навыка аккуратного приёма пищи, потому что даже при всём желании мы бы физически не смогли торопливо поглощать эту дрянь. А в сочетании с педагогическими методами Валентины Сергеевны можно было смело утверждать, что эта система воспитания начала приносить свои плоды с первых же минут нашего пребывания в пансионе мадам Гэллы.

Другие три стола с нашими ровесницами так же бесшумно порхали своими ложечками над тарелками, пока их охраняли свои надзирательницы в коричневых платьях и с тонкими указками в руках.

– Если вы хотите взять хлеб, то вы должны положить его сначала на маленькую тарелочку рядом с вами и отломить от него небольшой кусочек прежде, чем отправить его в рот, – продолжила Валентина Сергеевна, и со всей силы хлестнула своей узкой указкой по запястью Маниджи, успевшей уже просто откусить булочку. Девочка выронила хлеб из рук, беззвучно заплакав, а воспитательница и ей указала встать рядом и больше не садиться до окончания ужина. Я боялась лишний раз что-то взять со стола, как заведённая продолжая зачерпывать по крошечной капельке суп на кончике ложки, с нетерпением ожидая окончания этой пытки. К моему удивлению, Софи справлялась практически на отлично со всеми испытаниями, аккуратно и непринуждённо отщипывая миниатюрные кусочки булочки и грациозно отправляя их в рот. Она даже спокойно отпивала воду из бокала, стоявших у каждой тарелки. Я тоже осмелилась повторить за ней это действие, и наша надзирательница только молча посмотрела на меня.

Через какое-то время тарелки с первым унесли, и на их месте так же незаметно и беззвучно появились плоские блюда с макаронами. Уверенная, что здесь сложно что-то напутать, я зачерпнула пару макаронин зажатой в руках ложкой, и сразу же выронила её из-за острой боли от удара указкой, которым меня мгновенно наградила Валентина Сергеевна.

– Каким прибором необходимо пользоваться, когда ешь макароны? – спросила она нашу группу, на что Софи спокойно ответила:

– Макароны и пасту можно есть только вилкой, – продолжая как ни в чём не бывало накалывать крошечные завитки на зубчики, а я поднялась со своего места и больше в тот вечер ничего не ела.

Вернувшись в нашу спальню, мы все встали каждая у своей кроватки, пока Валентина Сергеевна раздавала нам ночные рубашки. Подойдя к Софи, воспитательница увидела её смятое покрывало и спросила своим сухим, как крекер, голосом:

– София, разве ты не поняла, когда я говорила, что в течение дня садиться и лежать на кроватях строго воспрещается?

На что Софи, к моему изумлению, закрыв лицо ладонями, начала легонько всхлипывать:

– Я не делала этого! – тихонько плакала она, и даже у самого чёрствого и равнодушного человека сердце бы сжалось от неподдельной грусти и отчаяния, плескавшихся в её голоске.

– Если не ты, то кто? – смягчившись, решила дать ей ещё один шанс наша надсмотрщица.

– Мы были только вдвоём с ней в спальне, когда вы ушли, – продолжая плакать, показала Софи на меня. – И, наверное, Аюм забыла про наши правила и случайно присела на мою кровать! Но она не виновата! – с лицом скорбящего ангела воскликнула девчонка, лишив меня этой фразой последнего шанса оправдаться: моё жалкое «это не я!» прозвучало в тёмной торжественной комнате как признание.

– Не надо её наказывать! Накажите лучше меня! – продолжала рыдать Софи, и мне померещилось, как снулое лицо Валентины Сергеевны вспыхнуло розовыми язычками пламени на мозолистых щеках в предвкушении очередного наказания.

– Хорошо, вы все остаётесь здесь, пока мы с Аюм не вернёмся, – слегка позвякивающим голосом продребезжала она. – И мы все помним, что на кроватки садиться нельзя, договорились? – ещё раз повторила правило, с нетерпением выталкивая меня в дверь перед собой.

Моё сердце глухо колотилось в своей крошечной клетке, пока мы шли по долгому затемнённому коридору, вдруг оборвавшемуся в конце пути маленькой чёрной дверцей. В этом зловещем замке всё имело такие огромные размеры, что этот путь темнел крошечным входом в кроличью нору, и Валентина Сергеевна, немного позвенев в кармане своего убогого платья, выудила из него золотой ключик. Спустя годы я понимаю, что это был ключик к её наслаждению, единственному ей доступному…

Мы занырнули в липкий мрак, пока нянечка не нащупала выключатель, осветивший небольшую прихожую, от которой, как от крепкого ствола, отходили небольшие ответвления в другие комнаты. На пару минут задумавшись, словно выбирая блюдо в меню, надзирательница наконец-то повела меня к дальней комнате, и за нашими спинами замок громко щёлкнул, отрезав нас от остального мира.

Эта была маленькая комната с каменными плитами на полу и на стенах и крошечным квадратным оконцем, через которое сочился разбавленный ночью свет. В центре стоял обычный деревянный стул. Валентина Сергеевна подошла к ряду плёток, висевших на крючках, с удивившей меня нежностью поглаживая их не умевшими унять возбуждение пальцами. Все они были похожи на обычные пастушьи хлысты, которые мы плели в деревне из лыка и с таким удовольствие щелкали ими с Венерой и Рафаэлем, когда шли ранним молочным утром в горы пасти коров. Но эти плётки были сделаны из гладкого материала, переливающиеся в скупом свете обычной тусклой лампочки над дверью как змеиная чешуя. Деревянные рукоятки все были разного размера и украшены искусной резьбой, видимо, что-то означавшей: мой детский любопытный взгляд успел выхватить хобот крошечного слоника, зубастую распахнутую пасть крокодильчика и кошачью лапку, выпустившую коготки. Маленькие глянцевые детские игрушки. Лаская и поглаживая каждый хлыст, Валентина Сергеевна остановила наконец свой выбор на слоне, победно трубившем в свой задранный кверху хобот.

Ещё больше натянутая струной своих червивых желаний, нянечка отчеканила свой солдатский шаг по каменной плитке и, высоко задрав подол платья, так, что уже показалась её обтянутая колготками внутренняя часть ляжек, села на стул, крепко сжимая в напряжённой кисти своего глянцевого слоника.