Саша Шу – Я – гейша (страница 4)
– Отлично, – сухо прокомментировала женщина, удовлетворившись увиденным. – Дальше. Вы точно всё проверили?
– Безусловно, безусловно. Совершенно уникальное строение, одно на десятки тысяч. При уровне интимной гигиены этой семьи вообще поразительно, что она сохранилась в неизменном виде.
– Остальное? – уточнила Гэлла, вперив свой изучающий взгляд в мою яблочную сердцевинку.
– Всё безупречно, – с азартом восточного купца добавил он, чуть ли не причмокнув от удовольствия губами.
– Хорошо. Зафиксируйте и в архив, – словно самой себе пояснила она. – Ну что же, ждём общих анализов из лаборатории, так? – уже потеряв интерес к моему осмотру, прошагала Гэлла Борисовна обратно за свой стол.
– Результаты уже пришли, все показатели идеальны, – крикнул ей через плечо доктор.
Пока я выходила из-за ширмы, Иван Иванович уже скинул с себя свой докторский халат и вальяжно, с полным правом, раскинулся в глубоком мягком кресле напротив Гэллы Борисовны, которая уже снова что-то сосредоточенно писала в раскрытой перед ней тетради.
– Отлично, отлично, – уже более тёплым голосом бормотала она себе под нос, делая какие-то пометки в своём фолианте. – Ну что, думаете изумрудный уровень? – спросила она у Ивана Ивановича, который энергично замахал руками, словно прогоняя невидимого овода:
– Помилуйте, mon chéri! Исключительно алмазный!
– А как же, как вы сами выразились: “dégradation complète” (фр
– Только не у неё, только не у неё, – уверенно замотал головой учёный. – Последний бутон. Он расцветёт. И это будет самый прекрасный цветок на этой ветке, вот увидите, – уверенно произнёс он, полуприкрыв глаза, словно уже воображая себе роскошную магнолию.
– Ну что же, я доверяю вашему авторитету, – иронично полуулыбаясь своими тонкими губами, ответила Гэлла. – У нас не так много возможностей для ошибок. Слишком высокая цена, – вздохнула она. – Доверимся вашему чутью и в этот раз.
– Разве я вас когда-нибудь подводил?! – экспрессивно воскликнул Иван Иванович.
– Пока нет. Пока, – утвердительно кивнула Гэлла. – Ну хорошо, давайте решим, что у нас тут с именами… – начала листать она какую-то книгу с золотым обрезом у себя на столе. – Тюркские корни, вы говорите… – бормотала она себе под нос, листая хрустящие страницы. – Ах, вот, нашла, давно хотела это примерить, – подняла она на меня свои холодные глаза, словно оценивая возможности нового наряда для моей фигуры. – Аюм Сююмбике. Отлично, на мой взгляд. И с отсылкой к голубым ханским корням, – подытожила она, записывая что-то золотым тяжёлым пером в очередную папку, лежащую на столе. – Теперь тебя зовут Аюм, ты меня понимаешь? – наконец-то обратила она своё внимание на меня, всё так же молча продолжавшую стоять перед ней.
– Аюм, – второй раз в этой огромной комнате я открыла рот, чтобы произнести уже своё новое имя. Имя, которое теперь стало навсегда моим. – А-ю-м, – по буковке проглатывала я эти незнакомые звуки, и они сладкими горошинками
– Ну что же, а теперь самое главное, – выдвинула какой-то ящик стола Гэлла Борисовна, доставая оттуда деревянную резную шкатулку. – Подойди ко мне, Аюм, вытяни руку, вот так, – отдавала она мне короткие указания, повязывая на моё тонкое детское запястье кожаный шнурок с переливающимся драгоценным камнем-бусиной. – Ну вот, алмазный браслет, нравится? – спросила Гэлла Борисовна в первый раз слегка потеплевшим и зарумянившимся голосом.
– Да, – в восхищении прошептала я, разглядывая свою первую в жизни драгоценность.
– Береги его. Ты можешь его лишиться в любой момент, – назидательно заключила женщина, захлопывая свою шкатулку и снова запирая её в ящик стола. И затем, словно мгновенно потеряв ко мне интерес, обратилась уже к Ивану Ивановичу: – Кто там у нас следующий? Много еще осталось? – и её рука в очередной раз схватила крошечный пупырышек ручки кофейной чашки.
Из другого конца комнаты вдруг бесшумно вынырнула безликая женщина в коричневом платье под горлышко и туфлях-лодочках, взяла меня за руку и вывела совсем в другую дверь, о существовании которой я и не подозревала.
Глава 3
Всю свою жизнь до этого дня я жила в маленьком покосившемся от времени деревянном домике, а нашу долину со всех сторон обступали высокие горы, через которые тяжело переваливались толстобрюхие дождевые тучи. Они задевали своим налитым выменем острые скалы и проливались на нашу деревню густыми парными дождями. И я знала, что забравшись на вершину первой горы, я увижу за ней бесконечную гряду новых и новых гор, покрытых густыми непроходимыми лесами. И от этого внутри меня всегда жило ощущение прозрачной, как утренний звенящий морозный воздух, свободы. Свободы, от которой, как и от глотка ледяного воздуха, перехватывало дыхание. И даже сидя в своём углу за застиранной выцветшей занавеской, я знала, что выйдя на крыльцо, я смогу улететь в это бескрайнее прозрачное небо, раскинувшее надо мной свои крылья.
Теперь я поселилась в огромном замке, увитом паутиной парадных коридоров и узких переходов, но я больше не могла по свой воле просто выйти на улицу и выпить этого холодного пьянящего воздуха. Я оказалась запертой суровой охраной и строгим распорядком нашего пансиона.
После моего знакомства с Гэллой Борисовной меня долго вели запутанной дорогой в другое крыло здания, где располагались жилые комнаты, и, подведя меня к массивной двери из тёмного дерева, моя провожатая отперла замок, впустив меня в довольно просторную комнату. В нерешительности я застыла на пороге, разглядывая её. Всё помещение вместило бы в себя, наверное, три моих деревенских дома, но по меркам нашего «пансиона мадам Гэллы», как мы позднее стали называть его между собой, это была одна из самых скромных спален для маленьких воспитанниц. В комнате было огромное – до самого потолка, витражное окно, укрытое полуспущенным веком бархатной бордовой портьеры. Стены были обклеены прелестными шёлковыми обоями в мелкий цветочек, а по периметру спальни стояли пять кованых узких кроваток, у каждой из которых примостилась своя деревянная с резьбой тумбочка с уютным ночником на ней.
Моя воспитательница прошла к одной из постелей и позвала меня за собой:
– Это будет твоё место, деточка, иди сюда. Как тебя зовут?
– Аюм, – опробовала я своё новое имя, подойдя к кровати и не зная дальше, что мне делать.
– У тебя очень красивое имя, Аюм, – ответила женщина, и я впервые рассмотрела её простое и плоское, как стакан киселя, лицо.
Мышиные волосы с проседью, коротко подстриженные, бесцветные глаза и сухие поджатые губы, тонкие выщипанные брови и заученная участливость в манерах сливались в одно целое с её шерстяным коричневым прямым платьем с длинными рукавами, толстыми телесными колготами и плоскими туфлями, словно она была больше предметом мебели, чем человеком. А женщина тем временем начала вводный инструктаж:
– Меня зовут Валентина Сергеевна, и я буду вашей нянечкой. Это твоя кровать, Аюм, ты должна её будешь застилать каждое утро сама, договорились? – провела она ладонью по набивному покрывалу в тон цветочным обоям. Я молча кивнула в ответ. – Если я найду хоть одну складочку и морщинку на покрывале, то ты будешь наказана, хорошо? – снова мой послушный кивок. – Покрывало надо на ночь снимать с кровати, аккуратно сворачивать, и убирать вот в этот шкаф, – подошла она к большому широкому деревянному гардеробу, занимавшему почти полностью полстены, распахнув в нём гигантские, как городские ворота, дверцы.
– Смотри, в шкафу есть отделения, – ткнула Валентина Сергеевна в деревянное нутро. – Для каждой воспитанницы – свой собственный отсек, как будто шкафчик в шкафчике, – попыталась она пошутить с кривым подобием улыбки, но в её исполнении это вышло так же грустно и уныло, как скрип открываемой чердачной двери. – Вот это отделение будет только твоим, видишь? – продемонстрировал она мне мой маленький кусочек собственности со штангой и полками. – Вот здесь будет висеть твоя одежда: повседневные платья и выходной костюмчик, – на вешалках висели три тёмно-серых платья, и отдельно, сдвинутый вбок, словно подчёркивая свою исключительность – комплект из короткой юбочки в шотландскую клетку и белой блузки. – Платье ты должна менять каждые два дня, а выходной костюмчик мы будет одевать только по воскресеньям и по праздникам, когда тебе скажут, договорились? – продолжала она монотонным голосом перечислять бесконечный свод правил. – На твоей одежде не должно быть ни пятнышка, и если ты её испортишь, то будешь наказана, хорошо? – я только молча кивала в ответ, боясь спросить про суть наказания.
Потом Валентина Сергеевна спустилась на уровень ниже, представив моему взору маленькие чёрные туфельки на плоском квадратном каблучке:
– Это твоя обувь, ты её должна тщательно чистить, и если я увижу на ней грязь и разводы, то за это ты тоже будешь наказана. На этих полках, – начала она выдвигать деревянные ящички, – в первой – твои трусики и маечки, которые надо менять каждый день. Во второй – гольфы и колготки, и в третьей – твоя ночная рубашка на неделю.