Саша Шу – Я – гейша (страница 3)
Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, я с детским любопытством рассматривала убранство роскошной комнаты. По обеим стенам тянулись высоченные, до самого потолка, полки, туго набитые книгами, и для самых высоких этажей имелись специальные лестницы, ездящие по деревянным рельсам вдоль стеллажей. Помимо уже упомянутого мной громоздкого стола в кабинете рядом с ним стояли старинные инкрустированные полудрагоценными камнями и перламутром пузатые бюро, одно из которых было раскрыто, и я со своего места могла видеть кипы толстых папок и файлов, рядком забившим его тугой пингвиний животик.
Сбоку от них расцветала жёлтыми пионами и пылала алыми драконами китайская шёлковая ширма, а прямо перед столом раскинулись уютные на вид мягкие кресла, обитые старинными тканями с замысловатыми рисунками и крепко стоящие на своих львиных резных лапах.
Ещё раз элегантно поцеловав свою игрушечную фарфоровую чашечку и надменно звякнув ей о тончайшее, как лист бумаги, блюдце, женщина наконец-то подняла на меня свои глаза, положив перед собой очередную порцию бумаг. И тут я встретила её пытливый изучающий взгляд, без малейшей искры человеческой эмпатии и интереса. Как будто все эмоции стёрлись с этого выхолощенного белизной лица. Ни улыбки, ни участия, ни отвращения, ни гнева.
– Как тебя зовут, девочка? – продекламировала она ровным, лишённым малейшего оттенка интонации голосом, как будто в комнате внезапно заговорило радио.
– Мадина Галеева, – еле слышно пробормотала я, ощутив, как моё горло внезапно зажало тисками страха.
– Громче, – всё так же равнодушно произнесла радиоточка губами женщины, пока она начала делать какие-то пометки золотым пером в лежащих перед ней бумагах.
– Мадина Галеева, – чуть более отчётливо промямлила я, как тут меня неожиданно прервал знакомый голос:
– Удивительный экземпляр, Гэлла Борисовна, – вдруг, как чёрт из табакерки, вынырнул из-за расписной ширмы Иван Иванович, явно возбуждённый и чем-то обрадованный.
Теперь на нём были отутюженные костюмные брюки со стрелками, светло-голубая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, с серебряными запонками на тонких докторских запястьях и начищенные до зеркального блеска коричневые ботинки из мягкой телячьей кожи. Даже тогда, ещё не выдрессированная в десятые доли секунды определять по мельчайшим аксессуарам и акцентам в наряде статус и достаток человека, я уже поняла, что передо мной очень богатые люди, которые с лёгкостью купили бы всю мою деревню, если бы она им вдруг для чего-то понадобились.
– Подойди ближе, Мадина, – скомандовала Гэлла Борисовна, и я послушно встала перед её столом рядом с усевшимся в кресло Иваном Ивановичем.
Несколько долгих минут, показавшихся мне несколькими зимними днями, она внимательно и бесстрастно рассматривала моё лицо, пока, наконец-то, видимо, удовлетворившись увиденным, не взяла вновь своими тонкими пальцами любимую чашечку, вскинув вопросительно поверх неё тонкие брови в сторону мужчины.
– Поразительно, какие прелестные самородки можно ещё встретить на нашем Урале! – возбуждённо размахивая руками, начал свою презентацию Иван Иванович. – Гэлла Борисовна, вы только посмотрите на этот тонкий иранский профиль, – возбуждённо схватил он меня за подбородок, чтобы развернуть моё лицо и продемонстрировать женщине мой казавшийся мне всегда обычным нос. – Я не мог спать, когда увидел её в первый раз! – тараторил он всё так же молчаливо и безучастно внемлющей ему Гэлле. – Я всё никак не мог вспомнить, где же я видел эти черты, – с энтузиазмом продолжил он свой рассказ, – пока не нашёл вот это, – с ловкостью циркового фокусника достал он откуда-то из-за спины толстую и потрёпанную временем книгу с лёгкой паучьей бязью на обложке.
Иван Иванович с трепетом положил старинную книгу на стол и начал с благоговейным шуршанием перебирать пожелтевшими страницами, испещрёнными арабскими письменами, пока она вдруг не раскрыла нам, как бабочка крылышки, яркий и затейливый разворот, на котором были изображена принцесса, принц, слуги, кони и птицы на фоне белоснежных с позолотой стен их дворца.
– Вы только полюбуйтесь! – и его гладкий и отполированный, как камешек-голыш в горной речке, ноготь уткнулся в портрет прекрасной персидской принцессы. – А теперь посмотри сюда, Мадина, – прищёлкнул он мне, как дрессированной собачке, пальцами, чтобы я повернулась на звук.
– Действительно, – только и произнесла Гэлла Борисовна, и, видимо, воодушевлённый таким незамысловатым одобрением, мужчина продолжал с ещё большим жаром:
– Сначала я было решил, что это просто нелепое совпадение, глупый каприз природы, ну вы в курсе моей теории, – и женщина едва заметным кивком головы подтвердила знакомство с научными трудами Иван Ивановича. – Потом я всё-таки запросил кое-какие бумаги из архивов, и был приятно удивлён, – потирая тонкими ладонями от нетерпения, продолжал мужчина. – Что вы думаете, я действительно обнаружил след хана Тохтамыша, породнившегося с арабской принцессой в двенадцатом веке, которые продолжили свой род где-то в Оренбургских степях, перебрались за Уральский хребет и разбросали своих потомков по всей нынешней Башкирии, ассимилировавшись с местными племенами.
Всё это время я продолжала стоять, уткнувшись глазами в разворот волшебной книжки, не слишком вникая в суть разговора, но уже представляя себя на месте прекрасной принцессы, одетой в шёлковые шальвары, и с острыми карминовыми сосцами, наконечниками стрел прорезающих идеальные полукружия голых грудок, один из которых аккуратно сжимал двумя пальцами принц.
– Всё это можно было бы принять за бред учёного-антрополога, я понимаю, – с тонкой улыбкой заметил Иван Иванович, – если бы не одна любопытная деталь, которую я откопал в летописях, – театрально прикрыв глаза и сделав значительную паузу в своей речи, выдал нам исследователь, и даже Гэлла Борисовна с немым вопросом в глазах вернула свою чашечку на её законное место на столе.
– Везде как признак их древнего рода упоминается весьма нехарактерный для башкир цвет глаз: тёмно-синий, цвет сойки или ультрамарин, если вам так будет угодно, – подытожил он, театрально замолчав, и я, вдруг почувствовав, что вся комната вдруг погрузилась в безмолвие, прекратила рассматривать красавицу в книжке с бесконечно синими, как у меня, глазами, и испуганно посмотрела сначала на Гэллу Борисовну, а затем и на Иван Ивановича.
– Поразительно, – едва усмехнулась, как полоснула бритвами, своими губами-лезвиями женщина, а ободрённый ей реакцией Иван Иванович закончил свою речь с торжественной интонацией:
– Вот вам моя теория «тупиковой ветки» на наглядном примере, полюбуйтесь! Некогда влиятельный и богатый в генеалогическом плане род разрастается, живёт, достигает своего пика развития и могущества на определённом этапе, пока череда фатальных ошибок, неверных губительных браков и сплошного кровосмешения не разрушает некогда могучее древо, оканчивая его тупиковой ветвью, гнилой и полностью усыхающей, на которой редким и изысканным бутоном расцветает последний в роду самый красивый цветок, которому, увы, суждено быть пустоцветом и завершить на себе всю дальнейшую историю рода. Вы бы только видели, дорогая Гэлла Борисовна, в каком, ээээ, – кинув на меня быстрый взгляд, перешёл на французский достопочтенный Иван Иванович, – la porcherie (фр
– Ну что же, весьма любопытно, мой друг, – произнесла Гэлла Борисовна своим низким грудным голосом, и мне показалось, или на самом деле в её интонациях появились живые вибрации?
Затем она встала из-за стола и подошла ко мне, и персидские ковры съели звук её острых каблуков. И хотя в то время я и так находилась в каком-то полусонном-полузастывшем состоянии, отчего воспринимала всё происходящее словно сквозь толстый слой войлока, я почувствовала ледяной холод, исходивший от этой холёной красивой женщины, как будто ко мне приблизился посиневший труп. Гэлла Борисовна встала рядом, и мой взгляд уткнулся в нижнюю пуговицу её элегантного пиджака с двумя перекрещенными буквами “ƆС”. И тут совершенно неожиданно её стальные ледяные пальцы крепко сжали мои виски, ощупывая подушечками пальцев каждый миллиметр поверхности моей головы: затылка, ушей, скул, носа, подбородка и основания шеи. У меня было ощущение, словно цепкие щупальца металлического манипулятора измеряют мои размеры, чтобы расчленить и рассортировать меня по каким-то контейнерам. По всей видимости, удовлетворившись тактильным досмотром, женщина кивнула в сторону Ивана Ивановича:
– Отлично, давайте за ширму, – и, не спрашивая моего разрешения, мужчина взял меня за руку и повёл за расписную китайскую перегородку, где стояло огромное горизонтальное кресло с металлическими ручками-желобами.
– Посмотрите на внешний вид, всё в нетронутом и отличном состоянии, – с видом продавца, рекламирующего свой товар, описывал он своими резиновыми перчатками круги вокруг меня, обращаясь к Гэлле, застывшей тут же безмолвным столбом. – Ни разрывов, ни царапин, ни каких-либо внешних повреждений.