Саша Шу – Я – гейша (страница 2)

Так из дней складываются недели, из неделей – месяцы в нашем зачарованном королевстве, моя семья существует на окраине мира, про нас поговаривают «разное», но я этого всего не замечаю за своими книжками и постоянной изнурительной работой. Я не замечаю, как Венера вдруг резко вытягивается буквально за два летних месяца, не замечаю, как теперь между братьями идёт скрытое соперничество, и не замечаю, чем занимается Рафаэль, когда я теперь каждый вечер хожу забирать Тумана с пастбища одна. Наш огромный конь, осторожно переступая через кочки, тихо несёт меня на своей широкой спине вдоль вечной горной реки, а вокруг нас молча, как стражи, обступают одетые в изумрудные ливреи горы. А я представляю себе, что я – заколдованная принцесса из сказки, которую спасает прекрасный волшебный принц.

Но принц не пришёл за мной. В двенадцать лет Венера умерла от странного кровотечения, очень быстро, за один день, и мне так и не объяснили, от какого. Камиль практически за несколько дней собрался и ушёл в армию, как будто их с Венерой вычеркнули одним движением пера из наших жизней, а я словно застыла на месте, запертая в одном доме вместе с ушедшей в запой после смерти дочери Катычой. Я практически забросила школу, потому что десятилетней девочке приходилось вести всё тяжёлое и неповоротливое деревенское хозяйство, а Рафаэль появлялся в доме не каждый день.

Я помню нашу последнюю с ним встречу. Мать как обычно спала беспробудным сном, а мой шестнадцатилетний брат позвал меня в свою комнату за перегородкой:

– Мадина, глядь, что дам! – и я послушной курочкой прибежала на его зов. В раскрытой ладони он держал ягоды клубники, Бог весть откуда найденные им в ноябре. И я, как послушный телёнок, нагнулась, чтобы прямо губами взять их из его жёсткой уже мужской руки.

Я ела ягода за ягодой, растягивая удовольствие, из его дрожащих пальцев, как вдруг он, резко оттолкнув меня, закричал:

– Пошла на хрен отсюда! – и я, как вспугнутая птица, убежала прочь…

На следующий день Катыча не проснулась. Я помню как в больном бреду забитую до отказа людьми избу, торопливые похороны наспех, осиротевшие сени, в которых, после того как схлынула толпа, остались только незнакомый мужчина и мой брат.

– Вы позволите? – больше машинально, чем спрашивая у кого бы то ни было разрешения, кивнул мужчина, и, присев передо мной на колени, внимательно осмотрел моё лицо, крепко зажав его своими мягкими длинными ладонями, от которых пахло чем-то лимонно-незнакомым. – Поразительно, – пробормотал он сам себе и, снова кивнув безмолвно стоявшему рядом Рафаэлю, спросил: – Где можно её осмотреть? – и взяв меня крепко за руку, завёл в жарко натопленный дом.

– Где здесь самый яркий свет? – спросил он моего брата, озираясь по сторонам, и, заметив горящую лампочку над нашим кухонным деревянным столом, смело двинулся к нему. – Вы позволите? – снова не обращаясь ни к кому конкретно, он просто взял и смахнул остатки всей еды и посуды, которые посыпались на грязный истоптанный десятками сапог пол.

Легко, как детский манекен, мужчина подхватил меня подмышки и поставил прямо с ногами на столешницу, отчего его пытливое лицо оказалось как раз на уровне пояска на моих штанишках.

– Всё хорошо, деточка, – не обращая никакого внимания на мою реакцию, словно я была безжизненная кукла, он мягко но твёрдо ощупал меня своими деловитыми пальцами. – Просто прекрасно, – кивнул он в сторону брата.

Всё так же абсолютно безучастно он продавил каждую косточку моего тела, попросил повернуться, чтобы рассмотреть внимательно спину, ягодицы, прощупать затылок.

– Мне нужно покрывало, – кинул он деловито через плечо молчаливо наблюдавшему за всем происходящим Рафаэлю, и когда тот принёс ему грязное, пахнущее рвотой и смертью покрывало с холодной постели матери, расстелил его, слегка поморщившись, прямо на столе. – Ложись, девочка. Оставьте нас, – уже Рафаэлю, и я, завороженно уставившись в яркий шарик засиженной мухами лампочки, только услышала звук открывающейся и закрывающейся двери в сенях. Я увидела, как он натягивает на руки резиновые перчатки. – Не бойся, деточка, это совсем не больно, – продолжал бормотать незнакомец, и я почувствовала его резиновые твёрдые пальцы, снова ощупывающие каждую мою складочку. – Последний штрих, открой, пожалуйста, ротик, – попросил меня мужчина и посветил туда оказавшимся у него в руках фонариком. – Как тебя зовут, девочка? – спросил он уже обращаясь ко мне.

– Мадина, – вяло промямлила я, одурманенная горем и происходящим осмотром.

– А меня зовут Иван Иванович. Я доктор, – представился наконец-то мужчина. – Ты была когда-нибудь в Москве, Мадина? – с улыбкой спросил он меня.

– Нет, я нигде не была, кроме своей деревни и Архангельского, – испуганно пролепетала я в ответ.

– А теперь ты увидишь весь мир, если будешь послушной девочкой, договорились? – не дожидаясь моего согласия сказал мне Иван Иванович, и уже обратился к вернувшемуся в дом Рафаэлю: – Я её забираю. Через сколько там у вас, вы говорите, электричка? Только сначала переоденься вот в это, – протянул он мне большой пластиковый пакет, в котором оказались трусики и маечка с бантиком, детские джинсы, яркая кофточка, новенькие кожаные ботинки, розовая куртка с натуральным мехом и вязаная шапочка с шарфом из мягкой пушистой шерсти.

– Рафаэль, не отдавай меня! – заплакала я, когда мы уже выходили с Иван Ивановичем из калитки, но мой старший брат не глядя мне в глаза закрыл её за нами, а мы с моим новым спутником дошли до электрички, проехали две остановки и пересели на автомобиль, который всю дорогу до Москвы вёл огромный неразговорчивый мужчина.

Так закончилось детство зачарованной Мадины на окраине мира, и началась история Аюм Сююмбике.

Глава 2

В длинном глухом коридоре с высоченными потолками толпились девочки примерно одного со мной возраста: я насчитала нас не меньше тридцати. Все разнопёрые и разноцветные, они и вели себя по-разному: кто-то, как я, молча стоял у огромных узких окон, которые тянулись вдоль бесконечной стены, кто-то, замерев, сидел на выставленных рядком низких диванчиках, а кто-то собирал вокруг себя крошечные стайки детей, что-то увлечённо рассказывая. Но была одна общая константа, единый знаменатель для всех этих сбитых в толпу растрёпанных пичужек: даже я своим незрелым взглядом деревенской девочки понимала, насколько красиво был собран и подобран весь этот сброд. Как будто некий тонкий ценитель и знаток прекрасного прошёлся по всем антикварным лавкам, развалам старьёвщиков и комиссионным отделам мира, и откопал в куче грязного забытого хлама неизвестную раннюю картину Боттичелли, осколок этрусской вазы, обрывок японской акварели или изломанный, но подлинный бюст дорической нимфы.

Боковым зрением я ловила на себе брошенные исподтишка взгляды миндально-раскосых, удивлённо-округлых, с сапфировыми хрусталиками, бархатно-мягких и чёрных, как ночные бабочки, в окружении вспугнутых трепещущих ресниц, глаз. Белоснежные руки, или с золотой россыпью веснушек, шоколадные и бронзово-смуглые, теребили и поправляли пружинки огненных кудрей, иссиня-чёрный шёлк кос и пепельно-русые растрёпанные волосы. Все примерно одного роста и примерно одной комплекции мы были близнецами ещё кое в чём, что я поняла только спустя годы. Всех нас объединили и закинули в общий котёл судьбы наша бесприютность, одиночество и беспризорность, пока Гамельнский Крысолов не завлёк своей дудочкой и не привёл нас в этот заколдованный замок Злой Волшебницы.

Прошёл час, второй, третий, наша жалкая толпа редела: девочки заходили в огромную высоченную дверь в конце коридора, когда их вызывали по имени, и больше не возвращались, как будто их поглощала и сжирала тайная комната Синей Бороды. Я, не отрываясь, смотрела в огромный пустынный сад, раскинувшийся на теле старинной усадьбы. В то унылое ноябрьское утро серый безрадостный день уже катился к закату, едва успев родится, и несколько одетых в комбинезоны садовников копали, стригли, подрезали и убирали несметные кусты, деревья и цветы в том зачарованном парке. Между искусственных холмов, пригорков и прудов вились белоснежные дорожки из ракушечника, под пушистыми елями и пихтами приглашали присесть изысканные резные скамейки, словно из моих любимых сказок, а здесь и там, разбросанные в живописном беспорядке, белели одинокими привидениями мраморные притихшие на зиму фонтаны, в которых летом плескались русалки, тритоны и пухлые херувимы.

– Мадина Галеева! – услышала я своё имя и вздрогнула.

Старинная дверь с золотой резной ручкой ждала меня, приоткрыв в лёгком удивлении свою пасть, и я переступила порог, чтобы уже никогда не вернуться обратно.

В гигантском кабинете, которых я никогда не видала прежде, да и где мне это было увидеть, в самой глубине, за резным столом из чёрного дерева сидела тонкая элегантная женщина в тёмном брючном костюме, из которого выглядывала молочная пенка белоснежных кружев шёлковой, под самый подбородок, блузки. Её тёмные волосы были уложены в безупречную раковину гладкой причёски, а с тонких резных мочек ушей свисали перламутровые капельки жемчужных серёжек. Не поднимая глаз от стола, она перебирала какие-то бумаги, делала в них пометки и сразу же печатала что-то на компьютере, мягким светом монитора освещающим её тонкоскулое и тонкогубое лицо. Я стояла у самого входа в комнату, боясь сделать лишний вдох и шаг, а женщина тем временем словно никуда не торопилась и продолжала заниматься своими важными документами, иногда поднимая изящной парящей ладошкой крошечную фарфоровую чашечку, стоявшую тут же, под рукой, чтобы сделать из неё незаметный и безупречный, словно лёгкий поцелуй, глоток, и поставить её с тихим позвякиванием мейсенского стекла обратно на блюдце.