Саша Шу – Я – гейша (страница 1)
Саша Шу
Я – гейша
Пролог
Меня зовут Аюм Сююмбике. Мне двадцать восемь лет, и сейчас из резного окна своей двухэтажной квартиры на Остоженке я смотрю на луковицы самого огромного храма страны. Храма, который давно разрушили, и теперь его новое воплощение сверкает фальшивым золотом гигантских куполов в низком февральском закатном солнце. Я делаю первый глоток из своего бокала, и вода жидкой ртутью проскакивает в мой желудок. Второй, третий, и звон далёких колоколов заглушает звон бьющегося о мраморный пол стекла, когда стакан выпадает из моей безвольно повисшей руки, и последнее, что я вижу – это ботинки моего охранника, прибежавшего на шум к моему поломанному не дышащему телу…
Ландыши. Бесконечный аромат ландышей. Мой сон вечен, но отчего же я постоянно ощущаю аромат своих любимых цветов? Я как Спящая Принцесса лежу посреди безбрежного весеннего луга, где круглый год цветут лилии, розы и ландыши…
Я – вещь. Самое настоящее произведение искусства. Резная перламутровая раковина из неведомых глубин. Сверкающий сапфир в золотом ключике. Ключике от тайной двери, в которую может войти только избранный. Двери в секретный сад.
Я – самая дорогая женщина в Москве, в стране, и, возможно, во всём мире. В мире, где продают и покупают женщин, как вещи. В моём мире.
Рушатся страны, города и империи, миллиардеры теряют свои дворцы, самолёты, яхты, острова. Но никто не может отнять у
Акт I
Глава 1
Моя история началась восемнадцать лет назад в крошечной, затерянной в башкирских горах деревушке. Пятнадцать дворов, два раза в день электричка, ни телефонов, ни магазинов, ни интернета, ни дорог. Мы были словно затерянными во времени и пространстве, хотя я знаю, что таких потерянных и отколовшихся от цивилизации поселений даже сейчас – вся Россия.
Я смутно помню своё раннее детство, но в памяти сохранились отчётливые блики: вот я совсем маленькая, беру крошечной ручкой ещё тёплое куриное яйцо, которое я нашла в колючем и сухом сене в курятнике, и складываю его к таким же округленьким коричневым братьям, уютно уложенным в моей пластиковой корзине. Мама в платке, серой заношенной кофте и растянутых, висящих бесформенным мешком на ней трениках стоит у электроплитки и жарит яичницу в огромной чугунной сковородке, а потом ставит её, ещё сердито скворчащую, прямо в центр простого деревянного струганного стола. Мои старшие братья Рафаэль и Камиль первыми зачерпывают прямо из сковороды ложками ярко-оранжевый летний желток, а мы с сестрёнкой Венерой ждём, когда они выедят из центра самое вкусное, чтобы начать выскребать каждая со своего края белый прилипший ко дну хрустящий белок. Я откусываю кусок чёрствого серого хлеба, который моя мама Катыча печёт сразу на неделю, и запиваю ещё хранящим тепло коровы молоком. В моей жестяной кружке плавает чёрная жирная муха: я выковыриваю её пальцем и бросаю на усеянный землёй и мусором деревянный пол.
В маленькое подслеповатое окно начинает пробиваться знойное июльское утро. Рафаэль и Камиль – двое мужчин в нашей семье, Рафаэлю – четырнадцать лет, а Камилю – шестнадцать. Я не помню своего отца Гейзуллу. Но я знаю, что он много пил, и однажды к нам в избу принесли его окоченевшее и пролежавшее в соседнем болоте целое сутки тело: соседи громко сочувствовали, но никто не удивился такому концу. И вся тяжёлая мужская работа окончательно легла на плечи моих ещё маленьких тогда братьев.
Мой следующий фотоснимок памяти: я иду босиком по утоптанному двору, усеянному мелкими горошинками козьих катышков, захожу в сарай и присаживаюсь на корточки рядом с низко висящим выменем нашей козы Гальки. Ставлю под него жестяное ведёрко и начинаю крепко сжимать длинные розовые соски, вытягивая их к низу, пока теплая белая струйка не начинает жёстко стучать о металлическое дно. Мои маленькие ручки с силой выжимают всё сладкое молоко из набухшего вымени, ведёрко наполняется наполовину, и тут Галька неосторожно переступает копытцами, и весь удой выплёскивается на пол, смешиваясь с чёрной грязью, мочой и навозом. Вся в слезах я бегу домой, где Катыча с громким криком отчаяния «ууу, блядь, курва, убью!» бьет меня прямо по виску пустым ведёрком, от чего кровь и остатки галькиного молока, смешиваясь на моём лице, просачиваются через прижатые к коже пальцы и текут кораллово-белой струйкой по моей майке…
Даже сейчас чуть выше моего правого уха я могу нащупать этот тонкий шрам – впадинку из моего детства…
Горное солнце обжигает мою ставшую карей, как лесной орешек, кожу. В чаше нашей долины царит только бесконечный звон мошкары, комаров, кузнечиков и низкий гул слепней и оводов, пока мы идем с Венерой через высокую траву на наш дальний луг. Пора сенокоса: Рафаэль и Камиль должны успеть скосить всю жирную траву, высушить и сметать её в стога. Каждое утро они уходят в пять утра, а к полудню мы с сестрой относим им обед. Мы находим их в тени у кромки леса, где они курят свои папиросы, и я специально пристраиваюсь в ногах Рафаэля, чтобы закутаться в вуаль его едкого горького дыма, надёжно защищающего меня от комаров и мошек. Братья молча едят принесённый нами обед, пока мы ползаем тут же в царстве травы, клопов и душицы, собирая лесную землянику. Мы встаём на колени, чтобы разглядеть прячущиеся от нас ягоды, и жёсткие стебли колют наши ноги через спортивные штанишки.
– Венерка, айда, – съев свой обед, отрывисто командует Камиль, и моя сестра послушно идёт за ним вглубь маленькой рощицы, переливающейся мелкими серебряными монетками-листьями.
Я смотрю им вслед, как слышу ласковый окрик Рафаэля:
– Мадина, глядь, что дам! – я подбегаю к нему, и он протягивает мне на своей почерневшей и шершавой ладони горсть алой ароматной земляники, которую я начинаю есть, как маленький доверчивый оленёнок, подбирая каждую ягодку губами прямо из его пахнущей табаком и сладостью руки.
После обеда Венера идёт сумрачная и молчаливая, а мне обидно, что она не хочет рассказывать мне свои секреты. Я плетусь за ней, перебирая своими тонкими, в порезах от травы, ножками, пока мы не доходим до переката. Здесь река окончательно мелеет и гонит свои прозрачные ледяные воды через обкатанные миллионами лет камешки-голыши. Венера всё так же, не проронив ни слова, снимает с себя всю одежду и ложится прямо на дно, и вода с громким плеском бьётся о её худенькие мальчишеские бёдра, даже не доходя до ямки пупка. Мягкие струи обтекают её тонкое смуглое тело, смешиваясь с её волосами, она закрывает глаза, и мне начинает казаться, что она утонула, и река принесла и оставила её детский русалочий труп на мелководье. Я начинаю громко плакать и кричать «Венера!», пытаясь растормошить её, пока она, словно очнувшись от зачарованного полуденного сна, не смотрит на меня не узнающими ничего глазами, а потом садится, и её чёрные длинные волосы облепляют змеями просвечивающие венами рёбра.
Вечер гонит с гор облака, Катыча спит пьяным сном у себя за печкой, громко охает во сне и бормочет что-то невнятное, когда мы с Рафаэлем идём искать нашего коня Тумана. Мы пробираемся сквозь молочные хлопья по влажной от росы дороге на звон его колокольчика, и я беру брата за руку, чтобы не потеряться в ночной мгле. Дыхание огромного животного где-то рядом, мы подходим к нему, Рафаэль нагибается, чтобы снять с его ног путы, надевает на морду уздечку, продевая её через фиолетовые дёсны, и, подняв меня как лёгкий прутик с земли, перекидывает через широкую мягкую спину коня, а сам ловко запрыгивает следом. Мы тихо бредём вдоль реки: я крепко держусь за жёсткую гриву, между ног у меня перекатывается выпирающий хребет лошади, а спиной я крепко прижимаюсь к твёрдому напряжённому животу Рафаэля.
Мы заводим Тумана в хлев, и пока мой брат поит его и насыпает сена, я пробираюсь по приставленной на второй этаж лестнице, чтобы проверить, там ли Венера и Камиль? В слепой, дышащей зверобоем и мятой темноте, я не могу ничего разглядеть, мне лишь мерещится тихий шёпот сквозняков и ветра.
– Айда, спускайся, – слышу я сзади тихий окрик Рафаэля и нехотя следую за ним в дом.
В нашей деревне нет школы, да и саму деревню вы вряд ли отыщете на мировых картах: тихое умирающее пятнышко лишайника на растрескавшейся шершавой коре времени… Я иду в первый класс в соседнее большое село с восьми лет. Мы ходим с Венерой каждое утро через лес по берегу нашей струящейся между гор реки по пять километров в одну сторону, но часто пропускаем занятия. Мне очень нравится учиться: я сразу же начинаю читать, и набираю как можно больше книг про запас из библиотеки, чтобы было чем заняться в недели вынужденных прогулов.
Осень покрывает сусальным золотом горы, вставляя здесь и там камешки малахита, рубинов и оникса, а в деревне идёт суматошная подготовка к зиме, чтобы успеть всё законопатить, замуровать на долгие-долгие месяцы, когда снег и лёд скуют весь наш маленький мир и окончательно отрежут нас от остальной планеты. Я перебегаю в своих резиновых сапогах от хлева в сарай, на огород, в дровяник и обратно. Венере незаметно исполняется одиннадцать, впрочем, дни рождения у нас в семье отмечать не принято: мать просто вечером выпивает водки больше, чем обычно, и Камиль с Рафаэлем тоже к ней присоединяются. Пьяные и раскрасневшиеся они сидят за столом, пока за окном кружится ранний октябрьский снег, а потом Камиль надолго уходит в баню, и Венера тоже на это время куда-то исчезает из избы.